Специалист по чудесам

Глава 4

Друг Бориса

Первая неделя жизни Шанса в клинике была похожа на непрерывный марафон. Каждые два часа — кормление из пипетки, уколы, капельницы, массаж больной лапки. Борис Ильич составил график и строго следил за его соблюдением, но Ася всё равно почти не спала. Она спала урывками, сидя на диване в подсобке, положив голову на край коробки, чтобы чувствовать дыхание щенка.

Она научилась спать с открытыми глазами. Ну, почти. Она научилась проваливаться в неглубокую дрёму, из которой её вырывал любой шорох, любой писк, любое изменение дыхания Шанса. Её внутренний будильник работал лучше любого механического: ровно через два часа после последнего кормления она просыпалась сама, без всякого сигнала, и шла готовить смесь.

Борис Ильич наблюдал за ней с уважением и лёгкой тревогой.

— Ты так долго не протянешь, — сказал он на третий день, когда Ася, готовя смесь, чуть не уснула над кастрюлей. — Ты человек, а не робот. Тебе нужен сон.

— Я высплюсь, когда он встанет на ноги, — ответила Ася, помешивая молоко.

— Он встанет на ноги через месяц. Ты собираешься не спать месяц?

— Если потребуется — да.

Борис Ильич покачал головой и ушёл в операционную, бормоча что-то про «современную молодёжь, которая не умеет беречь себя». Но вечером он принёс из дома раскладушку и поставил её рядом с диваном в подсобке.

— Это тебе, — сказал он. — На диване спать вредно для спины. А ты ещё молодая, спина пригодится.

— Спасибо, — сказала Ася.

— Не благодари. Просто я старый и сентиментальный.

Шанс держался. Он открыл глаза на четвёртый день — маленькие, тёмно-карие, ещё мутные, но уже живые. Ася плакала от счастья, уткнувшись носом в его тёплый бок.

— Смотри-ка, — сказал Борис Ильич, заглядывая в коробку. — Боец растёт. Из таких, знаешь, хорошие собаки получаются. Верные. Такие до последнего вздоха будут рядом.

— Он и есть боец, — ответила Ася, вытирая слёзы. — Шанс — значит, шанс выжить. У нас с ним это общее.

Борис Ильич хмыкнул, но ничего не сказал. Он уже понял, что спорить с этой девушкой бесполезно. У неё была та особенная упрямость, которая свойственна людям, выросшим в бедности и научившимся выживать вопреки всему. Такая упрямость не лечится. Ею можно только восхищаться или бояться её. Борис Ильич выбрал восхищение.

Они работали вдвоём: старый ветеринар и девушка, которая спала в подсобке и ела то, что он приносил из дома. Борис Ильич был неразговорчив, но Ася быстро научилась понимать его молчание. Если он хмурился — значит, что-то не так. Если молчал и работал — значит, всё идёт по плану. Если усмехался — значит, она сделала что-то правильно.

Иногда, в редкие минуты затишья между приёмами, они пили чай в подсобке. Борис Ильич заваривал крепкий, почти чёрный чай из заварника, который помнил ещё Советский Союз, и добавлял туда лимон — всегда с косточками, потому что «без косточек не лимон, а пластмасса».

— Расскажи о себе, — попросил он однажды.

— Что именно? — спросила Ася, грея руки о кружку.

— Всё. Почему ты такая? Откуда эта упрямость? Мать с отцом?

Ася помолчала. Обычно она не рассказывала о себе — не потому, что стеснялась, а потому, что не видела смысла. Но Борис Ильич был другим. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, но когда спрашивал — ждал ответа.

— Мать ушла, когда мне было пятнадцать, — сказала Ася. — Не выдержала бедности. Собрала чемодан и уехала с каким-то командировочным. Отец остался один. Он работал таксистом, чтобы я могла учиться. А потом его сбила машина.

— И ты осталась одна.

— Я всегда была одна, — тихо сказала Ася. — Даже когда мать жила с нами. Она была… не знаю, как сказать. Не плохой, нет. Просто её не было. Она готовила еду, убирала квартиру, но её не было. Знаете, такое чувство, когда человек рядом, но ты его не чувствуешь?

— Знаю, — сказал Борис Ильич. — У меня жена была такая. Тоже ушла. Только не с командировочным, а в монастырь.

Ася подняла на него удивлённые глаза.

— В монастырь?

— Ага. Сказала, что ей надоела мирская суета. Уехала в Псковскую область, живёт при храме, цветы выращивает. Иногда звонит, рассказывает, что у неё там розы. А я здесь, с кошками и собаками. — Он усмехнулся. — Разные мы люди. Но я её не виню. Каждый ищет своё счастье.

— А вы нашли своё? — спросила Ася.

Борис Ильич посмотрел на неё поверх очков. Долго. Потом сказал:

— Не знаю. Может быть, да. А может быть, ещё ищу. Или уже перестал искать.

Он допил чай, встал.

— Ладно, хватит философии. Пошли, Клаве укол делать. Она сегодня с утра злая — видно, артрит разыгрался.

Клиника жила своей жизнью. Каждый день приносил новых пациентов, новые истории, новые маленькие драмы и маленькие победы.

Приходила пожилая женщина с таксой, у которой отказали задние лапы. Таксу звали Жужа, ей было четырнадцать лет, и она была единственной радостью в жизни хозяйки — одинокой женщины с седыми волосами и вечно мокрыми глазами.

— Доктор, сделайте что-нибудь, — умоляла она. — Она же моя девочка. Я без неё не могу.

Борис Ильич осмотрел таксу, покачал головой.

— Это возрастное, бабушка. Операция не поможет. Но мы можем сделать уколы, чтобы ей было легче. И массаж. Она ещё побегает.

Женщина заплакала. Ася стояла рядом, держала Жужу на руках — маленькую, тёплую, с мокрым носом и грустными глазами — и чувствовала, как сжимается сердце.

— Я помогу вам с уколами, — сказала Ася. — Я научу. Это не сложно.

— Ты добрая девочка, — сказала женщина, вытирая слёзы. — Дай Бог тебе здоровья.

Ася научила её делать уколы. Показала на себе, потом на Жуже. Женщина боялась, руки дрожали, но она старалась. Ася терпеливо объясняла, поправляла, успокаивала.

— У вас получится, — сказала она. — Вы сильная.

— Я старая и слабая, — ответила женщина. — Но ради неё я всё сделаю.

Они ушли — старуха и старая такса, две половинки одного целого. Ася смотрела им вслед и думала о том, что любовь не имеет возраста, не имеет вида, не имеет формы. Она просто есть или её нет.

Приходил молодой парень с котом, наступившим на осколок стекла. Кот был рыжим, толстым, с наглой мордой и видом человека, который знает себе цену. Парень был худым, нервным, с красными от недосыпа глазами.

— Он убежал на кухню, а там банка разбилась, — объяснял он. — Я не заметил, а он наступил. Теперь хромает. Я боюсь, что заражение.

Борис Ильич осмотрел лапу, обработал рану, наложил шов.

— Неделю на покой, — сказал он. — И следите, чтобы не лизал.