Смертоносная

Начало её пути к тому, чтобы стать не просто выжившей, а сильной.

Заходя в кабину, Карина снова нажала на кнопку этажа. В её голосе послышалась лёгкая, почти неуловимая нота удовлетворения:

— А что насчёт церкви? Ты ходишь в церковь? — вопрос прозвучал неожиданно, словно пытаясь найти опору в привычном мире.

Дмитрий вошёл следом за ней, произнося слово «церковь» с нейтральной интонацией:

— Церковь? Я хожу туда редко, скорее как наблюдатель, чем как верующий. За прошедшие века видел слишком много, чтобы слепо верить в догмы.

Он помнил времена, когда вера была щитом, а теперь она стала лишь одним из многих инструментов, которые можно использовать или игнорировать.

Слишком много было тех, кто прятался за ней, совершая ужасные вещи.

Лифт остановился. Двери открылись.

Дмитрий вышел первым, держа дверь для неё:

— Но вера, она у каждого своя. Моя — в фактах, в выживании, в тех немногих, кому могу доверять. Если тебе нужно сходить, я сведу. Там теперь многое изменилось, и не всегда к лучшему.

Он знал, что для неё, привыкшей к другому миру, эти изменения могут быть шоком.

Но он был готов быть рядом, даже если это означало столкнуться с тенями прошлого.

Лицо Карины в свете лампы казалось ещё более отстранённым:

— Я посещала каждое воскресенье с семьёй. Я православная, крещёная, но не уверена, что верую в Бога. Хотя, учитывая, что мы с тобой не совсем «заснули» — это можно считать чудом. После такого даже как-то странно во что-то не уверовать, — её голос прозвучал из-за его спины, спокойно и без осуждения. Она пыталась осмыслить всё, что произошло.

Чудо? Или что-то другое?

В её словах звучала растерянность, но и зарождающаяся сила принятия.

Дмитрий отпер дверь в квартиру и впустил её первой, закрывая дверь и вешая куртку на вешалку:

— Чудо или проклятие — зависит от точки зрения. А что касается веры, не спеши с выводами. Ты видела только начало. Ещё не знаешь, какая цена за это «чудо».

Он видел, как она пытается найти ответы, но знал, что ответы не всегда приходят легко, иногда они требуют времени, боли и потерь.

Дмитрий повернулся к ней.

Его взгляд был серьёзным:

— Отдохни, осмысли сегодняшний день. Задавай вопросы завтра, сегодня ты сделала достаточно, — он кивнул в ответ, коротко и деловито, уже отходя к своему столу, где лежали карты и старые книги. — И я буду отдыхать. Спокойной ночи, Карина. Помни, ты больше не одна. И это уже немало, — Дмитрий повернулся к окну, где уже совсем рассвело. — Значит, по рукам. Но начинаем не с разлома, а с основ. Мы учимся скрывать твой свет, контролировать нити, отличать безобидного домового от того, кто пришёл не с визитом.

Его слова были не просто обещанием, а планом, который он выстраивал, опираясь на свой многовековой опыт, зная, что Карина — это не просто новая подопечная, а ключ к чему-то большему. И он был готов научить её всему, что знал, чтобы они вместе смогли противостоять надвигающейся тьме.

— И каков будет следующий шаг? Демоны — это плохо. Это не какие-то бесята и не монстрики мыши-мухи с железными зубами. А целый Верховный — не первого уровня, а высокого, — её шаги были бесшумны на снегу — несмотря на усталость, несмотря на только что залеченные рёбра, она двигалась с той же хищной грацией, что и всегда. Только голос стал холодным и стратегическим.

Так говорит командир, оценивающий потери и перераспределяющий силы.

Питер шёл рядом.

Взгляд его, брошенный на неё, был оценивающим — но не холодным, скорее, изучающим:

— Следующий шаг — информация. У меня есть контакты в преисподней или, по крайней мере, на её окраинах. А тебе нужно восстановить силы. Рёбра, даже зажившие, требуют энергии. И эта энергия понадобится тебе, чтобы порвать его нити.

На её лице появилось отдалённое выражение — взгляд затуманился воспоминаниями, теми самыми, что она редко кому показывала:

— Моя одна знакомая, Коралина Джонс, как-то боролась с ведьмой. Это долгая история. Я не сталкивалась с Верховными демонами. А ты? Ты сталкивался с демонами когда-нибудь?

— Да. Один раз. В Лондоне, в 2008 году, — Питер говорил ровно, но в голосе его прорезался холодок. — Он выдавал себя за торговца антиквариатом, был силён, но глуп — думал, что альфу можно купить. Тебе не понравится, чем это закончилось.

Карина остановилась. В ней вспыхнуло понимание — то самое, озаряющее, как молния, — и голос стал ровным и безэмоциональным:

— Точно! Они же любят всякие древние безделушки.

Питер тоже остановился, повернулся к ней.

В его золотых глазах читалась напряжённая работа мысли:

— Безделушки. Старый пресвитерианский храм, католический. Там должны были быть реликвии. Чаши, кресты, возможно, даже мощи.

Её голос становился резче и быстрее — так бывает, когда кусочки пазла вдруг начинают складываться в картину:

— Антикварная лавка, как вариант. Но явно не сегодня. Нас хорошенько отделали.

Кивнув, Питер снова зашагал по тропе, бросив на неё взгляд через плечо:

— Именно поэтому мы сегодня отдыхаем. А завтра идём в самую старую антикварную лавку в Бикон-Хиллз. Если демон ищет силу в реликвиях, мы найдём его по следам, которые он оставляет.

На этот раз её шаги стали быстрее и целеустремлённее — несмотря на усталость, несмотря на только что залеченные раны:

— Я бы пошутила про свой отдых в могиле, но меня и оттуда подняли.

Питер остановился, обернулся — и посмотрел на неё тем долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на нечто удивительное и немного пугающее, затем снова зашагал вперёд:

— Ты чертовски мрачная, понимаешь? Идиотски храбрая, но полезная. Ладно. Идём. Мой дом, чай, и, возможно, я покажу тебе кое-что из «безделушек», — голос его прозвучал тише, почти интимно.

На её лице неожиданно появилась ухмылка — не та, полная сарказма, а скорее удивлённая, почти восхищённая:

— Мрачная — это точно. От меня люди шарахаются из-за этого. Ещё я вижу вещи, которых остальные не видят. Нас, Мар, из-за этого не жалуют в приличном обществе. Нами пугают малышей. Кто-то до сих пор считает, что мы приносим зиму, губим урожай, насылаем кошмары и голод.

Питер замедлил шаг, поравнялся с ней, бросил быстрый взгляд.

В этом взгляде не было ни жалости, ни страха:

— Общество всегда боится того, чего не понимает. Оборотней они боятся не меньше. Но ты не прячешься. Это уже кое-что значит.

Её голос прозвучал тише, но в нём не было ни жалости, ни снисхождения — только холодное понимание: