Смертоносная

42 глава

Карина посмотрела в окно.

— Мы подъезжаем. Не обращайте внимания ни на что. Питер, можно мы пойдём с Гурием? Зачем ходить толпой?

Пак не нападёт на двоих. Толпа его спугнёт — или разозлит.

Машина объехала фонтан, увитый зеленью образец безвкусицы и установленный прямо посередине подъездной дорожки.

Питер кивнул и замедлил ход.

— Хорошо. Мы прикроем снаружи, — сказал он, глядя на неё и Гурия через зеркало заднего вида. — Если Робин согласится помочь, будем ждать у машины. Если нет, просто свистни, — он быстро взглянул на Морока. — Береги её.

Возвышаясь над пологими, изумрудно-зелёными холмами, величественные деревья, столь же безупречно подстриженные, как и те, что обрамляли гольф-поле, стройно тянулись по обе стороны дороги, что вела к дому. Дорога в этом месте поднималась, открывая вид на группу небольших, приютившихся домиков. Автомобиль, припаркованный у дома, бесспорно, был новым — выдавал его тот неповторимый аромат, присущий лишь сошедшим с конвейера машинам.

«Невероятно».

Этот дом, подобный небольшому отелю, поражал странным архитектурным эклектизмом: мощная мраморная колоннада венчала фасад, уходящий ввысь на два, а то и три этажа. Гараж, пристроенный слева, по размерам превосходил те дома, что остались позади.

Имение. Слово, отдающее стариной. За сверкающим бассейном вились дорожки, уводящие к маленькому бунгало, утопающему в зелени у подножия каменной стены. За ней, петляя, вилась тропа, проложенная среди буйной травы и камней. Взгляд упал на огромный клён, на котором виднелся домик на дереве. Но это был скорее приют, чем домик — неказистая хижина, лишённая одной стены, приткнувшаяся к могучему стволу, откуда открывался вид на раскинувшееся владение.

Домик на дереве для хоб-гоблина — идеальное убежище или ловушка.

Карина вышла из машины, оправляя плащ на ходу, посмотрела на мелкую церквушку с закрытыми окнами, с узорчатыми ограждениями.

— Гурий, старайся не обращать внимания на фейри–гоблина. У него своеобразное чувство юмора. Если вдруг увидишь пьяных монашек… — она покачала головой. — Я буду вести переговоры. Не говорим про наши козыри без нужды. Не вытаскивай меч, если нет опасности. Это могут воспринять как провокацию.

Пак играет.

Они тоже будут играть, но осторожно. Морок кивнул, следуя за ней на полшага.

Его рука лежала на рукояти меча, но он не вынимал его. Его голос звучал как низкий, сосредоточенный шёпот.

— Пьяные монашки. Запомнил, — сказал он, оглядывая церковь. Его глаза быстро привыкли к тусклому свету. — Я следую твоему примеру. Ты здесь главная, хотя и думаю, ты берёшь на себя слишком много. Ты не одна. Помни об этом.

Она не одна. Он с ней. Они — связка.

Карина открыла тяжёлую, дубовую дверь, входя в церковь.

Тишина, абсолютная.

Сняв перчатки и входя, Карина омыла руки в ближайшем фонтанчике и перекрестилась справа налево.

Святая вода. Старый обычай.

Пусть знает — она не просто Мара, а когда-то была верующей.

Сбоку, словно скрытый от глаз, вился широкий ход лестницы. Вестибюль поражал роскошью, главенствовала в нём хрустальная люстра, чья цена, казалось, превосходила стоимость самой жизни. Каждый предмет интерьера дышал дорогим изяществом. Мягкий ковёр, словно бархатное море, устилал пол перед массивными ступенями главной лестницы, уводящей высоко вверх. Стены оттенка слоновой кости были украшены полотнами — пейзажами, вышедшими из-под кисти прославленных мастеров. Множество дверей, притаившихся вдоль стен, намекало на бесчисленные тайны и комнаты, скрытые в глубине этого величественного дома.

Богатство, вкус или его отсутствие.

Пак любит роскошь.

К ним подошла высокая монашка.

У неё под рясой с правой стороны просматривался… пистолет? Монахиня с оружием.

Пак знает, кого нанимать.

Карина кивнула с уважением.

— К Святому отцу Паку. Я хочу попросить совета у духовного лица. Моя душа, — она попыталась подобрать правильное слово, — страдает. Да поможет мне в этом Господь, — она пришла как просительница, не как Мара, а как женщина с больной душой.

Женщина несколько секунд помолчала, после произнесла лишь «ясно, ждите», и ушла по серо-белому коридору.

Карина прислонилась к скамейке, осматривая помещение.

Церковь. Тишина. Скамейки.

Гурий слегка коснулся её локтя:

— Ты владеешь их ритуалами, правильно крестишься, говоришь на их языке. — В его голосе звучало тихое удивление. Он внимательно посмотрел на Карину. — Ты когда-то верила?

— Я крещённая, — ответила она.

Крещёная, православная даже после всего.

Морок кивнул, его взгляд стал задумчивым.

— Православная, — произнёс он, размышляя. — Значит, у вас другие символы, другие ритуалы. Но суть, наверное, та же. Вера во что-то большее, — Гурий посмотрел на статую Мадонны. — Интересно, что ваш Бог думает о таких, как мы? О нежити?

Бог. Мадонна.

Они — нежить, но тоже Его создания, наверное…

Карина покачала головой.

Прошло ещё несколько минут.

— Гурий, а что будет после всего? Не в смысле в конце жизни. А после того, как мы победим «нечистого». Мы вот так разойдёмся, словно ничего не было? — Карина произнесла тише, словно боясь услышать ответ на вопрос.

После.

Будет ли «после»? И что они будут делать?

Гурий помолчал, глядя в пустоту алтаря. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо, когда он, наконец, ответил:

— Нет, — он сделал паузу и продолжил. — Такие вещи оставляют след, — Морок посмотрел на неё, и в нём самом читалось что-то похожее на удивление, затем глубокая задумчивость. — Связь, которая у нас есть, не исчезнет, даже если мы разойдёмся, — проговорил он. — Но что мы с ней сделаем? — добавил Гурий, пожимая плечами.

— А ты бы хотел? — спросила она.

Разойтись? Остаться? Что он хотел?

Морок встретился с ней взглядом. В его глазах удивление от неожиданного вопроса сменила глубокая задумчивость.

— Я не знаю, — ответил он, отводя взгляд на алтарь. — Тридцать лет я думал, что связь — это проклятие, — продолжил Гурий. — Но теперь, — его голос стал тише, — возможно, это просто новая реальность. И с этим нужно научиться жить.

Проклятие или дар.

Он ещё не решил.

Морок сделал паузу, затем снова посмотрел на Карину.

— А ты? Ты бы хотела, чтобы мы просто разошлись?

Карина покачала головой и сжала кулаки, стараясь не разреветься.

— Нет. Не хочу. Мне страшно.