Страница 71 из 89
— Удачи тебе, Гэндальф, — сказала Кэмпбелл, с сочувствием потрепав меня по голове.
Кабинет Байрона встретил меня привычным запахом старой бумаги, жасмина и табака. Я опустилась в кресло, чувствуя, как мягкая обивка проминается подо мной. Байрон не спешил начинать разговор. Он подошел к небольшому столику, где стоял чайник, и принялся заваривать свой любимый чай.
Я принялась разглядывать кабинет, который и без того отлично знала с детства.
На стене, среди множества фотографий, особенно выделялась одна. На ней была я. Рядом со мной стоял Байрон, на снимке он выглядел почти так же, как сейчас. Та же теплая улыбка, те же добрые янтарно-зеленые глаза, смотрящие прямо в душу. Друг семьи, который не изменился с годами. А если присмотреться к вздернутому носу и темным волосам, можно было подумать, что Лорд Байрон и есть мой отец. Или, по крайней мере, брат-близнец моей матери, что звучало еще забавнее. От этой мысли я улыбнулась.
Байрон поставил передо мной чашку с жасминовым чаем и опустился в кресло напротив.
Я перевела взгляд на кружку, взяв ее в руки. Простая, с трещинкой на боку, она была точной копией той, что держал Байрон. Я подарила ему этот набор на свой самый первый учебный день в Институте. В те времена мы были близки...
Я посмотрела на самого Байрона. Его коричнево-фиолетовый костюм выглядел старомодно, но утонченно, а на шее болтался отвратительный ежевичный галстук в полоску. Этот галстук ему подарила я вместе с набором. Тогда он казался мне верхом элегантности.
Внезапно мне стало невыносимо грустно и до боли стыдно за то, как я обошлась с Байроном, чье сердце всегда было для меня открыто. Как в один день перестала делиться с ним своими секретами от родителей, как перестала приходить на чай по субботам, как перестала звать его на прогулки в лес, которые мы так тщательно скрывали от Дункан. Как перестала быть в его жизни. Как сама превратила его в своих глазах в очередного преподавателя Института, стараясь обмануть саму себя.
— Ты давно не заходила ко мне просто так, — сказал он, наконец, то, что вертелось у него на языке последние годы.
Я пожала плечами, стараясь не смотреть на него.
— Было много дел.
— Дел, — повторил он, качая головой. — Люси, я знаю тебя с тех пор, как ты появилась на свет. Проблем с памятью у меня нет, и я отлично помню, что ты всегда находила причину заявиться в мой кабинет. Даже во время особо трудных сессий, малышка.
Я сделала глоток чая, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло. Это помогло хотя бы ненадолго отстраниться от «малышки», которой он всегда называл меня в дни, когда мы были добрыми друзьями.
— Я не хочу говорить о том, что случилось, — сказала я, глядя на чаинки, плавающие на дне чашки.
— Прошу заметить, что я ни о чем тебя в данный момент и не спрашиваю.
— Но ты явно что-то от меня ждешь.
От такого неформального обращения мне стало не по себе. Годы засухи в наших отношениях сделали свое дело.
— Я всегда этого жду.
Он замолчал, и в кабинете повисла тишина. Я смотрела на свои руки, на трещинку в кружке, на обруч света, падающий на пол от настольной лампы.
— Ты злишься на меня, — сказала я твердо, как неоспоримый факт.
Я разбила сердце Байрона, вычеркнув его из своей жизни. Конечно, он имел полное право злиться и даже ненавидеть меня.
— Нет, — вдруг возразил Байрон. — Я на тебя не злюсь.
Лжец.
— Тогда почему ты не заставляешь меня говорить о том, что тебя волнует? Ты всегда заставлял меня. После того случая. С Оливером Берчем.
На лице Байрона тут же расцвела гротескная печаль. Та самая печаль, зародившаяся в его душе пять лет назад.
— Потому что ты уже взрослая, Люсильда. Я не могу заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. Я могу только находиться здесь и ждать. Каждый день, месяц. Хоть годы. Для меня это ничего не меняет.
Я почувствовала, как мое проклятое сердце сжалось. Я не ожидала этих слов. Я действительно считала, что Байрон снова начнет расспрашивать, копаться, искать причины и выгрызать из меня ответы. И лучше бы так было. По крайней мере тогда я бы не чувствовала этой боли, стыда и вины, которые накрыли меня после его дурацких слов.
— Я заперлась от тебя, — произнесла я, держась изо всех сил, удерживая слезы. — Ты пытался помочь, а я закрылась.
Байрон медленно поставил кружку на столик.
— Да, знаю.
— И ты не злишься?
— На что? На то, что ребенок, переживший насилие, пытался защититься единственным доступным ему способом, а я этого не понимал? — Байрон поднес сжатый кулак к губам, словно ему сейчас было не легче моего от этого разговора. — Нет, малышка. Я не злюсь на тебя и никогда не злился. Я боялся, что ты никогда не позволишь себе снова доверять кому-то. Что ты проведешь всю жизнь за стеной, которую сама же и построила, а я ничем не могу тебе помочь.
Я почувствовала, как к горлу подступил ком. Я хотела что-то сказать, но слова застревали внутри.
— Я не хотела, чтобы меня жалели, — выдавила я.
— Знаю.
— Я не хотела, чтобы ты пытался меня починить.
— Знаю.
— Я просто… я не знала, как сказать тебе, что мне страшно.
— Знаю, — повторил он. — Я всегда знал это, Люси.
Голос Байрона звучал, как теплое одеяло, согревающее в морозную ночь, как лучи весеннего солнца, проникающие сквозь ароматные ветви сосен, как самый оранжевый закат, выглядывающий из-за шпилей институтских башен.
И тогда я сломалась.
Слезы хлынули из глаз, и я даже не пыталась их сдержать. Я оставила чашку и, уткнувшись лицом в ладони, заплакала. Рыдать каждый день похоже вошло у меня в привычку.
Байрон дал мне несколько секунд, словно начал осторожничать со мной, сомневаясь в каждом своем действии или слове. А потом я услышала, как скрипнуло кресло, как приблизились шаги, как он опустился передо мной на колени. Руки Байрона легли на мои плечи.
— Люси, малышка, — сказал он тихо. — Посмотри на меня.
Я нехотя подняла голову. Его лицо было совсем близко, и я вдруг увидела, что в его глазах блестят слезы. У Байрона получалось гораздо лучше сдерживать их.
— Прости меня, — прошептала я. — Прости, что я была такой глупой и эгоистичной.
— Не ругай себя, ругай меня, — сказал он. — Ты была ребенком, которому причинили страшную боль. И ты сделала то, что считала правильным. Это не было ни глупостью, ни эгоизмом. Это была самозащита, малышка. Прости меня. Тогда я этого не понимал.
— Я оттолкнула тебя. Ты так отчаянно пытался мне помочь, а я захлопнула дверь перед твоим носом.