Страница 17 из 34
Глава 10: Плохой план
Глава 10: Плохой план
Шэйн Лоро
Гостиница называлась «Толстый краб» и полностью не оправдывала своё название — воняло тухлой рыбой, крабов тут отродясь не видели, а толстым был только таракан, пробежавший по стене, когда мы вошли.
Комната стоила пару медяков за ночь. Соответственно и выглядела: футон с пятнами, стол на трёх ножках, под четвёртую подложена щепка, и зеркало.
Целое зеркало.
Я повесил на него сумку, чтобы не видеть своё помятое лицо, и плюхнулся на футон. Пружины жалобно скрипнули.
— Ну что, Моник, — сказал я в пустоту. — Нам с тобой надо прожить месяц и не сдохнуть. Неплохой план, да?
Она появилась в углу.
Не в зеркале — в углу, живьём. Силуэт, сотканный из теней, с чёрными пятнами на боку там, где раны до конца не затянулись. Видимо, ночью ей легче быть физической.
Она отрицательно мотнула головой.
— Чего? — я приподнялся на локте. — План плохой? Или нити снимать не хочешь?
Кивок. Согласие.
— Не хочешь?
Она кивнула снова.
— И почему?
Моник оглядела комнату. Пусто, только мы. Тогда она подошла к зеркалу, сдёрнула мою сумку и замерла перед стеклом.
Я ждал.
Она подняла руку, вдавила ноготь в палец до чёрной крови. Та выступила сразу — густая, тёмная, почти невидимая в полумраке. И начала писать на зеркале.
Буква за буквой. Медленно, старательно.
Я читал вслух, чтобы и себе, и ей было слышно:
— Обманет...
Пауза. Новое слово.
— Злая...
Ещё.
— Плату потребует не только золотом...
Я смотрел, как буквы расползаются по стеклу чёрными ручьями.
— И голос добра не принесёт...
Она писала дальше, и с каждым словом внутри что-то сжималось.
— Больно будет...
Последняя строка.
— Слова плохие...
Она отступила от зеркала, пряча руки за спину, будто стесняясь.
Чёрные буквы горели на стекле, стекали вниз каплями.
Я молчал долго. Перечитывал каждое слово, вдумывался.
Она боится. Моё проклятие, моя тварь, которая в одиночку шастала по мирам теней и отбивалась от голодных духов — она боится. Не той старухи. Не боли. А того, что я услышу.
— Думаешь, я не выдержу? — спросил я тихо.
Она покачала головой. Подошла ближе, провела пальцем по моей руке. Легко, почти невесомо. Потом показала на себя, на грудь, где сердце, и покачала головой снова.
Не в тебе дело. Во мне.
— Ты боишься, что скажешь что-то, что мне не понравится?
Кивок.
— Что я разозлюсь?
Кивок. И добавила жест — режет воздух ладонью. Убью.
Я усмехнулся:
— Дура. Я тебя убить пытался столько лет — не вышло. А ты боишься, что я разозлюсь из-за пары слов?
Она смотрела на меня своими огромными глазами. В них было столько всего — страх, надежда, любовь и ещё что-то, чему я названия не знал.
— Моник, — я взял её за руку. Тёплую, почти горячую. — Слушай сюда. Я — убийца драконов. Я видел такое, от чего люди седеют за минуту. Я слышал предсмертные крики тварей, которые молили о пощаде на тридцати языках. Я сам делал такое, что в аду за это не похвалят.
Я притянул её ближе.
— Что бы ты ни сказала — это всего лишь слова. Они не страшнее того, что я уже видел и слышал. И даже если ты вывалишь на меня всё дерьмо, которое копилось во мне годами — я выдержу. Потому что я — это я. А ты — моя.
Она замерла.
Потом медленно подняла руку, коснулась ниток на губах. В глазах вопрос: правда?
— Правда, — ответил я. — Я хочу слышать твой голос. Хочу знать, как ты смеёшься. Хочу, чтобы ты позвала меня по имени. Хочу, чтобы, когда я войду в комнату, ты сказала: «Привет, дурак, я соскучилась».
Она улыбнулась. Сквозь нитки, как всегда.
— И плевать мне, какие там слова плохие, — добавил я. — Плевать на боль. Мы справимся. Вместе.
Моник прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо.
Я обнял её, чувствуя, как она дрожит. То ли от страха, то ли от счастья.
— А насчёт старухи, — сказал я в темноту. — Ты права. Обманет, злая, плату потребует. Но другого выхода у нас нет. Слишком мало тех, кто вообще может снять эти нитки. А я не хочу, чтобы ты вечно молчала.
Она подняла голову, посмотрела на меня.
— Так что месяц, — подвёл итог я. — Месяц мы как-нибудь продержимся. Золото найдём. Силы накопим. И пойдём на Змеиную гору встречать полнолуние. А там будь что будет.
Она кивнула.
Потом показала на меня, на себя, сложила руки вместе.
Вместе.
— Да, — согласился я. — Вместе.
Мы сидели в этой вонючей комнате, обнявшись, и я впервые за долгое время чувствовал, что всё будет хорошо.
Или не хорошо. Но правильно.
А это главное.