Игра

Она сказала это так спокойно, как будто речь шла о прогулке на качелях, а не о том, как я вчера тащила ее через смертельную трассу.

— Если получится, — ответила я.

Она серьезно кивнула.

— Получится.

И улыбнулась.

Меня от этой улыбки пробрало хуже, чем от металла за спиной.

Потому что дети не должны так улыбаться перед смертью. Или перед тем, что очень на нее похоже.

Второй забег был хуже первого.

Третий — еще хуже.

Потом я перестала различать их как отдельные дни. Они начали слипаться. Один и тот же песок. Один и тот же звон. Один и тот же мерзкий металлический ход лезвий. Один и тот же воздух, густой от страха, который так и норовил прилипнуть к коже и полезть внутрь.

Я помогала.

Снова и снова.

Не всем. Не могла. Но Вик и Вета каким-то образом очень быстро стали “моими”. В том смысле, что если рядом ловушка, а ты знаешь, что можешь вытащить хотя бы их двоих, ты вытащишь. Даже если потом сдохнешь от отката. Даже если руки не поднимутся. Даже если после очередного забега тебя будет трясти так, что зубы стучат.

Вик сначала не доверял.

Потом удивлялся.

Потом перестал удивляться и просто начал работать рядом.

Вот это слово здесь подходило больше всего — работать.

Мы не дружили красиво. Не делились душой под луной. Не рассказывали трогательные истории детства. Мы выживали бок о бок. А это, если честно, иногда крепче дружбы.

Он быстро учился смотреть, куда смотрю я. Я — подстраиваться под его темп. Он прикрывал там, где я выдыхалась. Я вытаскивала, где ему не хватало сил или скорости. И каждый раз, когда Вета засыпала у него на руках или шла между нами с этим своим неуместно серьезным лицом, мне хотелось пойти и убить Дмитрия самой. Долго. Медленно. Желательно чем-нибудь очень неприятным.

Но пока приходилось откладывать.

Потому что для убийства Дмитрия сначала надо пережить его развлечения.

По вечерам я почти не говорила.

Возвращалась в камеру, падала на кровать и смотрела в потолок до тех пор, пока не начинала путаться в мыслях. Потом приходило то странное тепло. Иногда я уже даже ждала его. Как ждут чего-то, о чем не решаются думать вслух.

Оно не спасало. Не отменяло боли в мышцах, песка под кожей, ноющего запястья, ссадин, мерзкой липкой усталости.

Но помогало не развалиться.

И вот это было главное.

На пятый — или шестой? черт, нет, не считаем! — забег я поняла, что Вик на пределе.

Не “трудно” или “устал”, а именно на пределе.

Это видно по тому, как человек смотрит вперед. Как ставит ногу. Как держит плечи. Когда уже все ресурсы давно выжжены, а тебя все еще гонят на старт.

Я поймала его взгляд перед сигналом. И мне не понравилось то, что в нем увидела.

Он знал.

И я знала, что он знает.

Сегодня — почти край.

После этого, кажется, и сама трасса стала злее.

Нет, в ней и раньше не было ни капли милосердия. Но теперь будто сам воздух решил добить нас окончательно. Ловушки шли чаще. Перерывы между ними стали короче. А лезвия за спиной — ближе. Слишком близко. Так, что я пару раз уже буквально чувствовала затылком холод их движения. Я уже не могла лететь постоянно, лишь урывками, когда совсем не получалось бежать.

Мы выжили и этот забег.

Чудом.

Тупым упрямым чудом.

Я вывалилась за черту финиша, упала на колени и впервые за все время не смогла даже удержать Вету в воздухе до конца. Она приземлилась сама, неуклюже, почти упала, но удержалась.

Плохо.

Очень плохо.

Мир перед глазами плыл. В висках стучало. И где-то рядом внутри уже зрело очень неприятное понимание: я так долго не протяну.

Можно сколько угодно строить из себя героиню. Можно злиться. Можно ненавидеть Дмитрия, Игру, лезвия, правила, потолки, стены и всех светловолосых психов мира. Но факт остается фактом: я не бесконечная. Ни тело, ни голова, ни чувства.

А значит, однажды тоже упаду.

Вопрос — когда? И самый мерзкое в нем — до или после того, как успею вытащить отсюда этих двоих?

На следующий старт я шла уже с четким ощущением, что сейчас что-то сломается.

Во мне. Вике. В трассе. В мире. В чем-то.

Но сломается.

Вета шла рядом, держась за мою руку. Не за его. За мою. Я не знала, когда это успело стать нормой. Наверное, в тот момент, когда она перестала смотреть на меня как на странную тетку, которая умеет летать, и начала просто ждать, что я буду рядом.

Вот вам и дети. Сначала они смотрят. Потом выбирают. И если выбрали — страшно уже тебе.

— Лиз, — тихо сказала она.

— Что?

— А потом мы убежим?

Я сглотнула.

— Потом — да.

— Правда?

— Правда.

Я соврала. Просто не могла сказать ей другое.

Сигнал.

Бег.

Шум.

Все как всегда.

Но почти сразу стало ясно: сегодня мы не дотянем.

Это не была красивая догадка, не интуиция, не мистическое предчувствие. Просто сухое, холодное знание, возникающее в тот момент, когда ты смотришь, как рядом человек уже не бежит — тянет себя вперед одной только волей. А воля, как ни крути, тоже не вечная.

Мы были близко к финишу.

Слишком близко.

И от этого было особенно мерзко.

Я видела черту. Видела. Чертову. Черту.

До нее оставалось... немного. Совсем немного. Но “немного” — это очень растяжимое понятие, когда за спиной тебя медленно, с наслаждением догоняет смерть.

Вик споткнулся.

Упал на одно колено.

Поднялся.

Снова шаг.

Снова.

И я уже понимала: не успеет.

Я тоже почти не чувствовала ног. Все внутри дрожало. В голове — шум. В груди — огонь. Каждое движение давалось как будто через слой вязкой, тянущей боли.

Вета вдруг замолчала совсем. Я оглянулась на нее и впервые увидела в ее глазах не доверие, не любопытство, а пустоту.

Вот тут меня и прорвало.

Нет.

Нет, так нельзя.

Не с ними.

Не вот так!

Я резко развернулась к ней, схватила за плечи и толкнула вперед всем, что во мне еще оставалось. Не силой мышц. Силой Игры. Всем своим отчаянным желанием сделать хоть что-то правильно.

— Прости, малышка, — прошептала я.

Ее отбросило за черту.

Жестко.

Слишком жестко.

Но за финиш.

Вик увидел.

И я увидела, как в его лице что-то на секунду вспыхнуло — не радость даже, а облегчение.

Он понял.

Он тоже понял, что больше не успевает.

Лезвия были уже совсем рядом. Звон металла стоял в воздухе, как истерика.

Я упала.

Сил встать больше не было.