Страница 7 из 24
Глава 4
Я даже не помню, когда впервые поверила, что это мой дом.
Но точно, не в тот день, когда въехали. И не в тот, когда Роман вручил мне ключи — торжественно, как орден. С улыбкой человека, только что купившего себе новую игрушку. И не в тот, когда расставляла по полкам книги, вешала шторы, вкручивала лампочки в прикроватные бра.
Я поверила постепенно. День за днём, год за годом, врастая в эти стены, как плющ врастает в кирпичную кладку — незаметно, но намертво.
Я думала, что останусь здесь навсегда.
Теперь сижу на краю кровати и гляжу в никуда. Есть не хочу. Готовить тем более. Роман ушёл в гостевую, объяснив, что мешаю ему уснуть. Я не спала. Смотрела, как за окном сереет небо, как гаснут фонари, как Москва просыпается в своём обычном равнодушии.
В десять утраоткрывается дверь.
Роман входит с безразличным взглядом, без «Доброго утра, родная. Как спалось?». Он всегда так входит — будто это его территория, а я здесь просто мебель.
— Ты почему не на работе? — спрашивает, не глядя на меня.
— Сегодня выходная.
— А.
Он идёт в ванную. Шум воды. Звук упавшей косметики. Слышу, как он напевает что-то себе под нос — у него хорошее настроение. Вчера было хорошее настроение. Сегодня тоже.
Иду за ним.
— Роман.
Он стоит у раковины, намыливает щёки. В зеркале видит моё лицо.
— Мы можем поговорить?
— Говори.
— Вчера. В «Турандот». Я видела тебя.
Рука с бритвой замирает. Секунда. Две.
Добавляю:
— С девушкой. В бежевом пальто. С тюльпанами.
Он выключает воду.
Поворачивается медленно, будто даёт себе время собраться. Лицо — спокойное, ровное, без тени смущения.
— Это Арина. Дочь моей секретарши.
— Я знаю, кто она.
Он раздражённо фыркает:
— Тогда зачем спрашиваешь?
Я смотрю на мужчину, с которым прожила шестнадцать лет. Которому родила ребёнка. Покупала одежду по его вкусу, варила кофе ровно три с половиной минуты, как он любит.
— Ты с ней спишь?— спрашиваю напрямую.
Он вздыхает. Тяжело, устало. Будто я задаю глупый вопрос, будто я капризный ребёнок, который требует конфету перед обедом.
— Маша, успокойся. Это просто флирт. Мимолётное увлечение. Ничего серьёзного.
— Ты держал её за талию.
— Я тебя тоже держу за талию.
— Ты не держал меня за талию три года!— Вырывается с горечью.
Он молчит.
— Сколько это длится?
— Полгода. Ну, может, чуть больше.
Я чувствую, как подкашиваются ноги. Прислоняюсь спиной к дверному косяку. Полгода. Полгода он приходил домой, целовал меня в щёку, ложился в нашу кровать и делал вид, что всё в порядке.
— Ты любишь её?— спрашиваю с дрожью в голосе.
— Маша…— Он недовольно хмурится.
Повторяю:
— Ты любишь её?
— Я люблю тебя. У нас семья, дочь, квартира, общий быт. Девятнадцать лет — это просто… молодость. Красивое тело. Пройдёт и будем жить дальше.
Я смотрю на его руки. Крупные, холёные, с дорогими часами на запястье. Эти руки гладили её лицо. Эти руки расстёгивали пуговицы на её бежевом пальто.
— Ты будешь продолжать? — спрашиваю я.
— Что?
— Встречаться с ней.
Он молчит.
— Роман?..
— Я не знаю. Наверное, какое-то время да. Пока не надоест.
Я сглатываю.
— А я?
— А ты — жена. Ты — мать моей дочери. Ты — мой тыл. Будь умницей. Благодари судьбу, что я из тех мужчин, которые не уходят из семьи.
— Не уходишь?
— Не ухожу.
Задаю вопрос, из-за которого не спала эту ночь:
— Ты остаёшься, чтобы изменять мне до самой смерти?
Он морщится. Ему неприятно это слово. Неприятна моя интонация. Неприятна я — стоящая в дверях ванной, задающая неудобные вопросы.
— Ты преувеличиваешь.
Его командировка, наша «непоездка», «посмотри деньги вернули на карту», — всё складывается в логическую цепочку.
— Я преувеличиваю? Ты полгода трахал дочь своей секретарши, дарил ей браслеты, водил в рестораны, а мне сказал, что в Сочи мы не едем, потому что у тебя переговоры с инвесторами!
Я кричу. Я не хотела кричать, но голос срывается, летит в пропасть.
— Где она была, Роман? Твоя Арина? В Сочи? В номере с видом на море, который ты оплатил с нашей общей карты?
Он краснеет. Медленно, пятнами. Сначала шея, потом щёки, потом лоб.
— Ты следила за мной?
— Твоя кредитка привязана к моему телефону. Я видела списания.
Он быком наклоняет голову.
— Значит, ты следила.
— Я не следила. Я просто смотрела!— И это правда. Мне не могло даже в голову прийти, что он так поступает.
— Это называется слежка.
— Это называется брак! — кричу я. — Это называется доверие! Это называется: «я твоя жена, а не домработница, которой не сообщают, куда уходят деньги»!
Роман сжимает зубы. Желваки ходят под кожей — я вижу каждое движение.
— Успокойся, — цедит он. — Не устраивай истерику.
— Я не устраиваю истерику. Я спрашиваю тебя: ты собираешься спать с другими женщинами до тех пор, пока у тебя стоит? И я должна это терпеть? Благодарить? Называть это семьёй?
— Ты должна понимать, что такие, как я, — редкость! Большинство моих знакомых давно развелись. А я с тобой. Я тебя содержу, обеспечиваю, даю крышу над головой. Вместо благодарности — претензии!
У меня останавливается дыхание.
— Ты меня… содержишь?
— А кто платит за эту квартиру? За машину, которой ты пользуешься? За курсы Алёны, за её универ, за её одежду? Твоей зарплаты лаборантки не хватило бы даже на коммуналку.
Я смотрю на него.
— Я работала. Девять последних лет. А до этого — рожала, сидела в декрете, вставала к Алёне по ночам, возила её на кружки, проверяла уроки, пока ты пропадал на своих переговорах. Я не просила тебя содержать меня. Я просила быть мужем.
— Я и есть муж.
— Мужья не изменяют.
— Мужьям не устраивают скандалы из-за ерунды.
Мы стоим друг напротив друга. Между нами — метр паркетной доски, шестнадцать лет брака и пропасть, которую уже не перепрыгнуть.
— Уходи, — говорю, указывая рукой на дверь.
— Что?
— Уходи из моего дома.
Он усмехается. Криво, зло.
— Твоего дома?
Поправляюсь:
— Нашего.
— Квартира оформлена на меня. Машина — на меня. Счета — на меня. Всё, что на тебе надето, — куплено на мои деньги. Это мой дом, Маша.
Я молчу.
— Если кто и уйдёт, — говорит он медленно, чеканя каждое слово, — то не я.
И тут его взгляд падает на кухню. На хрустальную вазу.
— Это что?