Чужая жизнь

Заднее колесо провалилось между досками. Телегу качнуло, женщина отступила, пытаясь удержать ребёнка, и одновременно шест соскользнул у одного из переправщиков. Лодку развернуло боком к течению. Второй мужик успел крикнуть, чтобы отпустили канат, но на берегу не поняли. Натянутая верёвка прижала судёнышко поперёк струи, через низкий борт хлынула вода, и помост начал уходить из-под телеги.

Я побежал, ещё не решив, что именно буду делать. Я будто со стороны услышал собственный приказ Семёну держаться на берегу и тут же оказался в воде по пояс. Глина под ногами съехала, сапоги перестали находить дно. Холод ударил в грудь так резко, что первый вдох вышел бессмысленным, открытым ртом, будто хотел закричать.

Женщина держалась за край телеги. Ребёнка возле неё не было.

Вода ударила меня боком о настил. Ухватившись за мокрую доску, увидел под ней светлое лицо и нырнул, не успев набрать воздуха. Рука нашла ткань, скользнула по ней, затем зацепилась за жёсткий ворот. Потянул. Ребёнок не двигался: край одежды затянуло между двумя досками.

Пришлось упёресться плечом в обломок поперечины. Под водой звуки пропали, остались только собственный стук в голове и смутное знание, что ещё немного — и он вдохнёт. Рванул доску, та подалась не туда, соскользнула и ударила по предплечью. Ворот остался у меня в пальцах, но стоило потянуть снова, разрывая ткань, и получилось вытолкнуть мальчика вверх, туда, где серое пятно неба дрожало за толщей воды.

Чьи-то руки приняли ребёнка. Я увидел, чьи именно, потому что течение прижало к колесу. Внутри груди что-то горячо сжалось, и паника на короткое мгновение отступила. Это было хуже, чем страх: тело будто получило отсрочку, не спросив, для чего она нужна, а я уже почти согласился ею распорядиться как чем-то надёжным.

Телега дёрнулась. Жилин, оставшийся по другую сторону, пытался удержать жену. Один переправщик подплыл к берегу; второй сидел на уцелевшем краю лодки и бессмысленно грёб шестом по воздуху. Когда я добрался до женщины и перехватил её за одежду под плечами, то почувствовал, как она впилась ногтями мне в шею.

— Отпусти! — крикнул, но она не слышала или паника окончательно отключила ее от реальности.

Я не мог разжать ей руки, не отпустив сам. Если бы не моя сила она бы точно задушила меня. Над головой протянули верёвку, слишком высоко; Жилин ухватился, промахнулся, а потом всё же прижал её к борту. Я подтолкнул женщину к мужу и в знак окончательной благодарности получил локтем в лицо. Во рту стало солоно. На миг я увидел совсем другую воду, возле другого берега, и не понял, откуда взялось это воспоминание — из собственной жизни, из Михаила Андреева, которым я стал, или из лихорадочного смешения всего, что когда-либо пережил, а может это была не вода а звезды полученные в благодарность от спасенной.

Жилин кричал мне в самое ухо. Михаил разобрал только «держи» и «ниже».

Добрались до мелкого места, когда ноги уже почти не слушались. Женщину потащили дальше, на траву; Жилин остался со мной, пытаясь освободить рукав, зацепившийся за расколотую доску. Тащить пришлось вместе с обломком. Когда я поднял руку, чтобы высвободить локоть, то по лицу Жилина понял: делать этого не следовало.

Обломок был тяжёлым, пропитанным водой. На берегу его потом поднимали двое.

Сейчас думать об этом не осталось сил. Следующие полчаса я провел на коленях, кашляя, пытаясь вдохнуть и избавиться от воды, которой все таки нахлебался. Климов пытался меня поднять, ухватив за ворот, но мокрая ткань выскользнула. Тогда Павел опустился рядом, подставил собственное плечо и коротко выругался, когда оба повалились на бок.

Семён принёс полушубок. Он так спешил, что волочил по земле рукав. Руднев был возле мальчика, я упорно пытался разглядеть сквозь чужие ноги, что там происходит.

— Живой?

Климов не ответил, потому что сам не знал.

Мальчик вдруг заплакал — тонко, с обрывающимся вдохом. Мать рванулась к нему, кто-то удержал её, давая лекарю закончить осмотр. Меня трясло так, что зубы стучали друг о друга, а под рёбрами уже нарастал знакомый голод, пока ещё далёкий, но от этого не менее страшный.

* * *

Переправу закрыли. Возле сломанного настила спорили, кто не отпустил канат и кому следовало заменить доски. Их проводник ходил между людьми с мрачным видом, а потом нашёл в стороне пустую пастушью избушку, поднятую на сухом пригорке. Там можно было затопить печь. Внутри пахло мышами и старым сеном; на стене висело деревянное ведро с рассохшимся дном, под лавкой лежала прошлогодняя кость.

Меня заставили раздеться. Руднев осмотрел руку, промыл ссадины, наложил повязку и долго держал пальцы у запястья, сравнивая пульс с собственным счётом. Мои попытки спросить про ребёнка, обрывались нервным требованием сперва перестать мешать и позволить закончить дело.

Аксинья — только теперь я узнал её имя — сидела у другой стены, прижав к себе сына. Жилин, раздобывший где-то сухую рубаху, старательно отряхивал с неё солому. У мальчика были большие уши и длинные мокрые ресницы. Он смотрел на меня недоверчиво, будто именно этот голый бородатый человек стал причиной случившегося.

— Зовут как?

— Ваня, — ответила мать.

Мальчик не подтвердил и не опроверг. Жилин наконец сумел продеть его руки в рукава, и Ваня спрятался в ткани до самого подбородка.

Климов принёс еду. Он выложил на лавку хлеб, кусок холодной каши, завёрнутый в тряпицу, и несколько варёных яиц, которые, судя по обрывку женской брани снаружи, достались ему не без труда. Я начал есть слишком быстро. После третьего яйца Руднев забрал оставшиеся и положил ближе к Аксинье.

— Тебе принесут ещё.

— Я знаю.

— Тогда не смотри так будто людоедство у тебя в планах…

Пришлось отвести взгляд. Стало стыдно: я действительно успел рассердиться на лекаря, отнявшего пищу, и эта мгновенная злость была сильнее всего, что я сейчас чувствовал. Рядом сидел ребёнок, которого я только что вытащил из воды, а собственный взгляд возвращался к хлебу у него в руках.

Кочетов, заметив это, молча отломил от своей доли, но я остановил его.

— Ешь, Семён.

— Я уже.

— Ты с утра ничего не ел.

Кочетов удивился, что я помню, и сунул хлеб за пазуху, словно таким образом спор можно было прекратить. Руднев попросил Павла сходить за горячим. Я пытался успокоить своего внутреннего зверя, сжав здоровую руку в кулак, пока желание забрать чужую еду не стало переносимым.