Страница 9 из 55
К вечеру Жилиных разместили в другом жилье, где нашлось место для женщины с ребёнком. Никифор задержался у двери. Он хотел поблагодарить, но все слова почему-то сводились к тому, сколько у него осталось денег и что из товара ещё можно было вытащить. Я остановил эту исповедь, попросив присмотреть за повозками, пока остальные будут сушиться.
Это Жилин понял сразу. Он оживился, подробно объяснил, где поставит уцелевшую телегу, и уже у порога вдруг обернулся:
— Ты ту доску один ворочал и перевел взгляд на перевязанную руку.
— Это со страху.
Жилин помолчал. По его лицу нельзя было понять, поверил ли он, но продолжать разговор он не стал. Когда дверь закрылась, ещё некоторое время слышались его шаги на сухой траве.
Руднев присел на корточки перед печью. Огонь разгорался плохо, из сырых поленьев выступала пена. Лекарь поворошил их кочергой и, не поворачиваясь, спросил:
— Ты был уверен, что выплывешь?
— Я не успел подумать и дышать под водой я не умею,ли вдруг тебе стало интересно.
Лекарь закрыл печную дверцу и сел напротив. В избушке стало сумеречно. За стеной Климов спорил с проводником, где завтра взять другой помост; Кочетов ушёл сторожить их вещи, и впервые за день они остались почти одни.
— Кто поможет?
— Вы же знаете.
— Хочу услышать, как ты скажешь.
Я поднял на него глаза. Усталость делала просьбу непонятно обидной.
— Симбиот. Мой внутренний пассажир. Как ещё его называть?
— А почему именно так?
— Мы это обсуждали.
— Обсуждали, что он с тобой делает. Я спрашиваю про имя.
Я откинулся к стене и тут же отдёрнул больную руку. Под повязкой саднило; но боль была даже желанной, позволявшей задержаться с ответом.
— Потому что мы живём вместе. Он получает тело, я остаюсь жив. В моём времени так называли… Такое сожительство. С пользой для обоих.
— Про твою пользу я знаю. Про его — мы только догадываемся.
Руднев говорил без нажима, и от этого отмахнуться становилось труднее. Взгляд отказывался подниматься в его сторону, словно я был в чем-то виноват. Посмотрев на пол, где растекалась вода от вывешенной одежды. Маленький ручеёк добрался до сапога лекаря, остановился у подошвы и нашёл путь дальше.
— Вам больше нравится «паразит»?
— Мне ни одно пока не нравится. Для книги я бы сперва собрал сведения. А для сна, вероятно, выбрал бы твоё.
Я ожидал продолжения, но Руднев замолчал. Несколько мгновений они слушали, как за стеной ударяют топором по сырому дереву.
— Вы хотите сказать, я себя успокаиваю.
— Ты сегодня смотрел на хлеб у ребёнка так, что я решил попросить его мать выйти. И тебе самому это не понравилось. Ты ведь заметил?
Михаил кивнул, не поднимая головы.
— Потом назвал причиной голод. Совершенно справедливо. Но если бы ты решил, что это чужая воля велит тебе отнять пищу, сидеть здесь было бы тяжелее.
— Она и не велела. Я ничего не отнял.
— Хорошо. Именно это я и видел. Остальное мне неизвестно.
Я потёр здоровой ладонью лицо. Щетина кололась, разбитая губа мешала говорить. Я злился на Руднева за осторожность: хотелось получить возражение, такое же ясное, как распоряжение сменить мокрую рубаху. Вместо этого лекарь оставил наедине с вопросом, от которого я много лет уходил, всякий раз выбирая другое занятие.
— У нас это назвали бы защитной реакцией психики.
Руднев повторил последнее слово, примеряя произношение.
— Душевной?
— Скорее… ум так защищается. Чтобы не думать всё время о том, чего вынести не можешь. Находишь объяснение, с которым легче жить, и привыкаешь. Я говорю «симбиот» — значит, мы друг другу полезны. Значит, я уже не жду от него вреда. Даже когда ничего такого он мне не обещал.
Алексей Матвеевич поправил очки, хотя читать было нечего.
— Он тебе вообще ничего не обещал.
— Зато сделал. Без него я бы умер ещё в той бане. А если не там, так под Эйлау. Или потом, когда…
Я оборвал себя на полуслове. Перечислять все случаи означало снова пройти через слишком многое, к тому же Руднев присутствовал при большей части.
— Я бы уже столько раз умер, что считать надоело. И теперь должен лежать ночами и думать, когда он решит забрать плату?
Вопрос вышел громче, чем хотелось. За стеной перестали рубить, кто-то кашлянул. Я подождал, пока работа возобновится, и продолжил тише:
— Вы говорите, рост остановился, кости почти исправились. Дальше что? Он закончит тело. А со мной закончит? Я про себя, понимаете? Про того, кто сейчас с вами разговаривает.
Руднев не ответил сразу.
— Ты замечал, чтобы забывал себя?
— Я и без него забываю. Голоса, лица, обычные вещи. Не помню запах собственного дома. Того, прежнего. Иногда вспоминаю здешнюю деревню, а там будто не я жил. Или уже я. И попробуйте разберите, что от времени, что от чужой памяти, а что от него.
Он потянулся к узлу, лежавшему у стены, и остановился. Обгорелая щепка оставалась завернута в ткань. Доставать её сейчас значило использовать ребёнка из прошлой жизни как доказательство в споре, который не имел к нему отношения.
— Сегодня под водой я перестал бояться. — На миг. Не потому, что придумал, как выбраться. Просто тело позволило ещё немного. И я подумал: успею. Может, это я решил. А может, ему всё равно, кого тащить на берег, пока есть возможность двигаться.
— Ты тащил людей и прежде, когда не знал, что можешь уцелеть.
— Прежде я тоже не всегда понимал, что делаю.
Руднев устало потёр переносицу. Он выглядел человеком, которого попросили определить болезнь без осмотра и требовали немедленно пообещать выздоровление.
— Михаил, я не могу сказать, что ты останешься прежним. Никто не остаётся. Но и говорить, будто внутри тебя кто-то готовится занять освободившееся место, у меня оснований нет. Ты боишься возможности. Она от этого не становится ни доказанной, ни невозможной.
— Прекрасно утешили.
Лекарь вздрогнул, как от случайного толчка. Я сразу пожалел о тоне.
— Простите.
— Я тоже хотел бы тебя утешить. И меня самого это касается. Мне ведь хочется, чтобы твой пассажир однажды согласился пожить ещё у кого-нибудь. Очень хочется. Потому и спрашиваю: сколько в нашем названии наблюдения, а сколько желания.