Пепел и знамёна

Весной снег осел, и война утонула. Дороги расползлись в грязь, ручьи прорвали настилы, под белой коркой обнаружились камни. Обоз приходилось разгружать перед каждым тяжёлым подъёмом. Солдаты несли на себе мешки и ящики, затем возвращались за повозками.

Михаил брал больше остальных и старался делать вид, что просто хочет поскорее закончить. Сила росла незаметно для него самого. Однажды он поднял лекарский ящик на плечо и прошёл с ним по колено в воде. Два санитара, обычно носившие тот же груз вместе, смотрели вслед.

— Поставь, — приказал Руднев.

— Донесу.

— Именно поэтому поставь.

Михаил подчинился.

— Что вы хотите услышать?

— Правду.

— Я крепкий.

— Ты был крепким. Теперь ты иногда забываешь, сколько должен весить предмет.

— После ранения много ел.

— Отличное объяснение. Буду прописывать кашу вместо шины.

Они отошли от дороги, где не слышали солдаты. Руднев заговорил тише:

— Я не обвиняю тебя ни в колдовстве, ни в обмане. Но если начальство решит, что Андреев притворялся хромым, тебя накажут. Если кто-нибудь решит, что ты незаменим, тебя используют до смерти. Учись быть сильным ровно настолько, насколько ожидают.

— А вы?

— Я ожидаю всё меньше и вижу всё больше.

Эта фраза преследовала Михаила до вечера.

К лету полк оказался в районе Куопио и озера Каллавеси. Вода здесь была не препятствием между дорогами, а самой дорогой. Берега изрезаны заливами, острова мешали видеть даль, лодка иногда сокращала дневной переход до нескольких часов, а иногда превращала его в бессмысленное ожидание ветра.

После схода льда лес потемнел и заблестел от воды. Дороги проваливались между камнями, ручьи сносили лёгкие мостки, на низких участках сапог уходил в торфяную жижу. Зато ясные дни были прозрачными: озеро отражало высокие облака, сосновые острова казались чёрными, а дальний берег растворялся в синеве. Погода менялась быстро. Утренний штиль мог к полудню перейти в резкий боковой ветер, поднимавший короткую волну; тогда лодки вытаскивали на камень и ждали, пока вода перестанет захлёстывать борт.

С наступлением тепла появились комары и мошка. Они забивались под воротники, садились на веки и превращали ночной караул у воды в отдельную пытку. Дымные костры помогали людям, но выдавали стоянку и оставляли на одежде едкий запах.

Солдаты учились грузить ружья и ранцы так, чтобы не перевернуть судно. Лошадей переправляли отдельно. Котлы обматывали, лекарские склянки укладывали в двойные корзины, мешки с сухарями прикрывали холстом. После первой неудачи Михаил потребовал выделить под медицинские ящики небольшую лодку и привязать каждый к борту отдельной верёвкой.

— Потонем вместе с лекарствами, — заметил санитар.

— Людей отвяжем. Ящики — нет.

— Добрый ты.

— В воде бинт не найдёшь.

Одна из переправ едва не закончилась бедой. Налетел порывистый ветер, плоскодонку развернуло боком, волна хлестнула через борт. Тимофей вычерпывал воду шапкой, возница молился, а Руднев держал ящик с инструментами обеими руками.

Михаил пересел ближе к корме, выровнял лодку весом и принялся грести. Правая нога упиралась в скамью. Каждое движение отдавало в голень, зато сила позволяла удерживать нос против волны. До островка дошли мокрыми, но без потерь.

— Зря я ругал французскую грязь, — сказал Лавров, выплёвывая воду. — Она хотя бы снизу.

На берегу развели огонь. Михаил снял сапоги и обнаружил, что рубец снова покраснел. Руднев ощупал ногу, затем неожиданно попросил его лечь ровно.

— Пятки вместе.

Лекарь приложил к ступням дощечку.

— Что?

— Почти одинаковы.

— Вы говорили, так не бывает.

— Говорил.

— Значит, ошиблись.

— Не улыбайся. Я начинаю подозревать, что ошибкой была сама медицина.

Правая нога действительно вытянулась. Кость оставалась толще, рубец — грубым, мышцы — слабее, но прежняя разница почти исчезла. Вместе с ней менялась осанка. Таз пытался встать ровнее, спина сопротивлялась, годами привыкнув к перекосу. Боль перемещалась: раньше горела голень, теперь тянуло поясницу и лопатки.

Симбионт исправлял тело по частям и не заботился об удобстве владельца.

По ночам Михаил лежал на жёстком настиле, чувствуя, как ноют мышцы вдоль позвоночника. Он тянулся, поворачивался, пытался вспомнить упражнения из двадцать первого века. В голове всплывали обрывки: укреплять кор, следить за техникой, не работать через острую боль. Что именно составляло «кор», память не уточняла.

Руднев наблюдал за его движениями.

— Это пляска?

— Лечение спины.

— Кто научил?

— Один человек.

— Имя?

— Не помню.

— Удивительно, как много полезных людей ты не помнишь.

Михаил замер. Лекарь не давил, но вопрос был ближе к правде, чем ему хотелось.

— После пожара память странная.

— Про свою деревню забываешь, про мытьё рук — нет.

— От деревни остался пепел. Вода приносит пользу.

Руднев больше не спрашивал.

Война вокруг Куопио состояла из мелких переходов, разведок и внезапных тревог. Шведские и финские отряды появлялись там, где вчера никого не было. Курьеры приносили взаимоисключающие известия. Русские занимали селение, оставляли в нём малый пост, уходили дальше, а через неделю узнавали, что пост атакован.

Линия фронта существовала в донесениях. В лесу были только дороги, вода и люди с оружием.

Однажды лазаретный обоз отстал от батальона на полверсты. Впереди раздались два выстрела, затем крик. Михаил велел повозкам остановиться, посадил ходячих больных за колёса и выдал им ружья.

— Нас шестеро, — сказал санитар.

— Тогда выглядим как двенадцать.

Они развели два маленьких костра, подняли запасные шинели на палках и заставили возниц ходить между деревьями. С расстояния могло показаться, что у дороги расположилась рота. Через четверть часа подошёл русский разъезд: опасность оказалась ложной, стреляли по бродячей собаке.

Щеглов, узнав о хитрости, не похвалил.

— Если неприятель увидит двенадцать, придёт двадцатью.

— А если увидит шестерых?

— Придёт десятью.

— Значит, выиграли восемь.

Фельдфебель посмотрел на Руднева.

— Он всегда такой?

— После ранения хуже.

— Надо было ногу отнять.

— Просил.