Пепел и знамёна

Глава 15. Война озёр

Граница оказалась просекой.

Михаил ждал заставы, полосатого столба, караула — чего-нибудь, что отделяло бы одну державу от другой. Вместо этого впереди тянулась белая дорога, по сторонам стоял лес, а проводник сообщил, что следующий хутор уже шведский.

— И всё? — спросил Тимофей.

Он остановился и оглянулся на просеку, явно подозревая, что пропустил государственную границу среди одинаковых елей.

— А тебе ворота нужны? — отозвался Бессонов. — Чтобы неприятель запер?

Тимофей улыбнулся, а проводник, не разобрав русских слов, настороженно посмотрел на обоих. Михаил жестом показал, что спор безобидный; финн всё равно не улыбнулся, но рука у него ушла с ремня ружья.

Война со Швецией началась в феврале 1808 года без торжественного объявления для тех, кому предстояло мёрзнуть на дороге. Солдатам прочитали приказ, священник отслужил молебен, обозы пересчитали. Государственные причины уместились в несколько фраз: безопасность Петербурга, враждебное поведение шведского короля, союзные обязательства. После этого роты двинулись через снег.

Финляндия сначала казалась Михаилу пустой. Деревни попадались реже, чем в России или Пруссии, хутора прятались между лесом и камнем. Поля лежали маленькими белыми лоскутами, большие дороги быстро превращались в тропы. Вся земля была словно собрана из валунов, елей, замёрзшей воды и чужого упрямства.

Лес подходил к дороге почти вплотную. Ель и сосна чередовались с голыми берёзами; гранитные валуны выступали из снега серыми спинами. На болотистых участках путь держался на брёвнах и хворосте: зимой настил скрывал снег, а полозья находили его по глухому стуку. Подъёмы были короткими, но крутыми, объехать камень или заболоченную низину часто не позволяла сама местность. Замёрзшие озёра сокращали расстояние, однако ветер на открытом льду бил сильнее, чем в лесу, и заметал след колонны за несколько минут.

Здешний мороз отличался от того, который он помнил по прежней жизни. В городе холод означал прогноз, скользкие тротуары и задержку автобуса. Здесь он определял, заведётся ли утро вообще. Повредившая ногу лошадь оставляла телегу на дороге. Отсыревшие огниво и трут лишали роту горячей каши. Человека, уснувшего на привале слишком далеко от костра, могли не разбудить.

Михаил не мёрз так, как остальные. Это проявилось не сразу. Он надевал всё положенное, двигался, грел руки у огня и только через несколько дней понял, что пальцы не теряют чувствительности даже тогда, когда у Тимофея ногти становились синими.

Симбионт экономил тепло или вырабатывал его больше. Объяснения не было.

— Ты паришь, как баня, — сказал Лавров, прижав ладони к его шее. — Дай погреться.

— Отойди.

— Друг называется.

— Женись.

— Мариля далеко.

Имя польской девушки Тимофей теперь произносил без стеснения. Письма приходили редко, шли месяцами и каждый раз проходили через грамотных посредников, поэтому любовь Лаврова развивалась в присутствии полкового писаря. Тот знал о ней больше, чем оба участника.

Михаил завидовал не желанию, а простоте цели. Сам он мог признать женщину красивой, оценить улыбку, почувствовать тепло от разговора — и на этом всё прекращалось. Тело продолжало молчать. Иногда мысль о близости возникала по памяти, но не находила физического ответа.

Раньше это пугало. Теперь стало ещё одним признаком, который он не собирался показывать Рудневу.

Врач и без того замечал слишком много.

На переходах Михаил шёл рядом с лазаретной повозкой. Палка лежала сверху, пользоваться ею приходилось лишь к вечеру. Правая нога уставала быстрее левой, колено иногда подворачивалось, зато пятка касалась земли. Через каждые несколько дней Руднев проверял рубец и расстояние между костными выступами.

— Ещё немного, — сказал он на четвёртой неделе.

— Что?

— Нога длиннее.

— Наверное, от ходьбы вытянулась.

— Если продолжишь так отвечать, назначу тебе лечение кровопусканием. Для смирения.

— Не поможет.

— Значит, повторим.

Угроза была шуточной, но взгляд лекаря оставался серьёзным.

Основная работа Михаила мало походила на подвиг. Он считал муку, искал сухие дрова, следил, чтобы санитарные повозки не отставали от батальона, и ругался с фурштатскими из-за овса. После каждого постоя требовалось проверить, не забыли ли котёл, больного, топор или ребёнка солдатской жены, который забрался в телегу и заснул.

Таких женщин при полку было немного. Одни стирали и шили, другие ехали с мужьями, получив редкое разрешение, третьи торговали мелочами. Французское слово «маркитантка» солдаты применяли ко всем подряд, хотя торговлей чаще занимались мужчины, а полковая жизнь не делила обязанности по красивым названиям.

На одном постое хозяйка из местных принесла молоко и хлеб. Говорила она по-шведски или по-фински — Михаил не понял ни слова. Руки объясняли лучше: вот цена, вот мера, вот ребёнок за дверью, которого надо кормить. Горбунов пытался торговаться через переводчика, но женщина каждый раз поднимала стоимость, когда тот повышал голос.

— Она нас не понимает, — сердился артельщик.

— Понимает, — сказал Михаил. — Просто не соглашается.

Он показал серебряную монету, две пуговицы и кусок соли. Хозяйка забрала соль и одну пуговицу, добавив к молоку небольшой круг сыра.

— Грабёж, — проворчал Горбунов.

— Торговля.

— Разница?

— При грабеже ты не получаешь сыр.

Жители встречали русских по-разному. Кто-то запирал двери, кто-то продавал припасы, некоторые уходили в лес. Приказы обещали неприкосновенность собственности, однако голодная колонна и бумажное обещание плохо уживались под одной крышей. Офицеры выдавали квитанции, реквизировали сани, назначали караулы у амбаров. Там, где порядок слабел, солдаты брали сами.

Михаил однажды поймал молодого рекрута с двумя спрятанными курами.

— Верни.

— У хозяев ещё остались.

— А у тебя есть хлеб.

— Хлеб надоел.

— Накажут всю артель.

Рекрут посмотрел на птиц, на Михаила и нехотя отнёс добычу хозяйке. Та вырвала кур из рук, осыпала вора словами и плюнула ему под ноги. Через час её муж принёс азовцам вязанку сухих дров.

— Благодарит за честность, — решил Тимофей.

— Хочет, чтобы мы быстрее ушли, — поправил Бессонов.

Оба могли быть правы.