Пепел и знамёна

Угроза нападения миновала, но офицер велел больше не оставлять медицинские телеги без прикрытия. Михаил получил право командовать несколькими лазаретными служителями на переходе. Чина это не давало, ответственности — достаточно.

Летом он впервые увидел павловских гренадер в старых высоких шапках, пробитых и помятых в прежних боях. Некоторые шапки выглядели так, будто их следовало давно выбросить. Старослужащий из соседней части рассказал, что государь приказал оставить их в том виде, в каком полк вышел из сражения: в память о храбрости.

— Вот это отличие, — сказал молодой азовец. — Дырка на голове.

— Не дырка, а честь, — поправил Бессонов.

— А честь от дождя защищает?

— Дождь задержит шинель. Честь спасает от забытья.

Михаил вспомнил полотнища, сорванные у Аустерлица, и людей, которые спорили о том, сколько знамён погибло. Шапка с пулевой вмятиной была неудобна, тяжела и понятна. Её не требовалось объяснять архивом.

Позднее, уже в 1809 году, на многих таких шапках появятся именные медные таблички с фамилиями тех, кто вынес их с поля. Пока же приказ был свеж, а легенда рождалась прямо у костра. Один солдат уверял, будто государь велел сохранить каждую дыру; другой — что повреждения запрещено даже чистить; третий добавлял, что павловцы теперь специально подставляют шапки под пули. Последнее было явной выдумкой и поэтому запомнилось лучше прочего.

В августе Михаил снова прошёл освидетельствование. Строевой офицер заставил его маршировать, поворачиваться и сделать несколько выпадов штыком. Хромота проявлялась после усталости, плечи оставались на разной высоте, однако прежнего уродливого шага уже не было.

— Для первой шеренги рост велик, — сказал офицер.

— Там и раньше стоял.

— Раньше тебя не видел.

— Зато француз видел.

Щеглов кашлянул, скрывая улыбку.

Руднев предложил оставить Михаила при лазарете. Начальство решило иначе: признать способным к строевой службе с употреблением при хозяйственных надобностях по усмотрению ротного командира. Такая формулировка позволяла ставить его и в ряд, и к котлу, и к повозкам.

Михаил получил обратно обычный комплект и место в строю на учебных занятиях. Ружьё за месяцы не стало легче. Приёмы помнились, но тело изменило равновесие, поэтому движения пришлось переучивать. Щеглов гонял его без жалости.

— Ты не новичок. Новичку я бы объяснял.

— А мне?

— Тебе стыдно должно быть.

Стыд оказался действенным педагогическим средством. Через неделю Михаил снова заряжал в положенном темпе. На стрельбе пули ложились теснее прежнего: зрение стало острее или рука спокойнее.

Спуск он нажимал между ударами сердца, хотя не помнил, кто научил его этому в прошлой жизни. Возможно, никто. Некоторые навыки возникали как вывод из множества забытых картинок.

Осень принесла холодные дожди. Вода в Каллавеси темнела, берега покрывались жёлтым лесом. Передвижение на лодках становилось опаснее, сухари плесневели, сапоги не просыхали. Лазарет заполнили не раненые, а больные горячкой и желудочными недугами.

Михаил настоял, чтобы питьевую воду брали дальше от места, где стирали бельё и поили лошадей. Выкопал вместе с санитарами канаву для стока, перенёс отхожее место ниже по склону. Сначала солдаты ругались, затем число страдающих животом действительно уменьшилось.

— Докажи, — сказал Руднев, повторяя старый спор.

Михаил предъявил ведомость.

В ней было слишком мало людей для настоящего вывода, зато достаточно для командира, которому не хотелось терять ещё двадцать солдат. Порядок распространили на соседние квартиры. Через месяц никто уже не помнил, кто придумал канаву. Так и выглядело полезное изменение: оно переставало быть чужой странностью и становилось привычной обязанностью.

— Тебя это не раздражает? — спросил лекарь.

— Неблагодарность?

— Забвение источника.

— Если помнят правило, мне достаточно.

— Неправильный ответ для человека, желающего расти по службе.

— Я желаю дожить.

— Это тоже карьерный план.

К ноябрю лёд снова начал связывать озёра. Первым по нему прошёл местный мальчишка, потом собака, лишь затем рискнули солдаты. Возле берега ледяная корка прогибалась и пела. Михаил слышал низкий гул под ногами, будто вода разговаривала с морозом.

На середине залива треск ударил громче выстрела. Колонна замерла.

— Не стоять! — закричал проводник. — Рассыпаться, идти!

Люди разошлись, уменьшая нагрузку. Повозки двигались по одной, между ними оставляли расстояние. Михаил шёл рядом с лекарским фургоном и считал тёмные полосы во льду.

Одно колесо провалилось у самой дальней протоки. Лошадь рванула, оглобля перекосилась, телега накренилась. Ящики посыпались к борту.

Михаил успел подхватить край. Под правой ногой побежала трещина.

— Верёвку! — крикнул он.

Солдаты бросили конец. Вместо того чтобы тянуть телегу, Михаил велел сначала отвязать лошадь. Животное выбралось на крепкий лёд. Затем люди, лёжа и распределяя вес, подтянули фургон к настилу из жердей.

Руднев выбрался последним, прижимая к груди тетрадь.

— Бросили бы склянки, но спасли записи, — заметил Михаил.

— Стекло можно купить.

— А меня?

— Ты, судя по наблюдениям, сам покупаешься плохо.

На ночном постое врач осмотрел ногу. Ни отёка, ни новой травмы не было. Михаил прошёл по комнате без заметной хромоты.

Руднев поставил его спиной к дверному косяку и сделал отметку углём.

— Зачем?

— Хочу знать рост.

— При рекрутском наборе измеряли.

— Ты тогда стоял ровно?

— Кажется.

— А сколько вышло?

Михаил назвал приблизительную цифру, переведя память о вершках в привычные сантиметры и тут же пожалев. Алексей Матвеевич не заметил странной меры: он сравнивал новую черту со старой зарубкой на переносной рейке.

— Ты стал выше.

— Спина распрямилась.

— Возможно.

Они оба посмотрели на правое плечо. Оно всё ещё было ниже левого, позвоночник изгибался, нос оставался кривым после давнего перелома. Красавцем Михаил не стал. Симбионт укреплял основу, а внешнее исправление будто откладывал до лучших времён.

— Сколько во мне теперь? — спросил он.

— Ростом? Около двух аршин девяти вершков, если стоишь как следует. Может, чуть меньше.

Это приближалось к ста восьмидесяти восьми сантиметрам. Тело, полученное в деревне, было ниже на несколько сантиметров.