Пепел и знамёна

Отряд Азовского полка наткнулся на неприятельскую пехоту у низины. Офицер скомандовал развернуться, хотя справа уже стреляли. Русские дали залп, французы ответили. Дым смешался с туманом.

Пуля ударила Платона в грудь.

Он отступил на шаг и сел, будто решил отдохнуть. На мундире появилась небольшая тёмная точка.

— Вставай, — сказал Михаил.

Платон открыл рот. Кровь вышла вместе с воздухом.

Михаил опустился рядом, прижал ладонь к ране и сразу понял бесполезность. Выхода пули на спине не было, дыхание булькало, взгляд уже терял предметы.

— К лекарю, — прошептал Платон.

— Сейчас.

Михаил поднял его.

Щеглов схватил за перевязь.

— Брось! Строй уходит!

— Он жив.

— Пока ты его понесёшь, ляжете оба.

— Я донесу.

— Куда?

Вопрос остановил сильнее руки. Михаил не знал, где Руднев, повозки и русская армия. Перед ним существовал только человек, которому обещание «сейчас» уже ничего не давало.

Платон дёрнулся. Пальцы сжали рукав Михаила.

— Мать…

— Твоя мать жива?

Он не помнил, рассказывал ли Платон о семье. Тот уже не мог ответить.

Через несколько секунд хватка ослабла.

Михаил положил тело на землю и забрал ружьё. Внутри не возникло ни крика, ни слёз. Только новая пустая строка: Платон Зыков, с которым они делили кашу, смеялись над полком и шли из Козлова, больше не существовал.

— Потом оплакивать будешь, — сказал Щеглов.

— Если будет потом.

— Потому и иди.

Они пошли.

Французская кавалерия появилась на склоне. Рота перестраивалась в беспорядке; целого батальонного каре собрать не успевали. Люди сбились вокруг сохранившегося древка, ощетинились штыками. Лошади приближались, всадники кричали.

Михаил выстрелил почти в упор. Лошадь впереди упала, перебросив всадника через шею. Остальные обошли препятствие, ударили по краю группы. Сабля скользнула по его штыку и рассекла кивер Тимофея.

Бессонов вцепился в повод чужой лошади. Его потащило по земле, однако он не отпустил. Михаил ударил всадника прикладом, стащил вниз и помог старому солдату подняться.

— Нога? — спросил он.

— Обе на месте. Не мешай.

Кавалерия отошла, оставив на земле людей и лошадей. Следующая атака могла стать последней, но французские части переключились на другую группу. Азовцы получили несколько минут и двинулись дальше.

У ручья дорогу перегородили повозки. Одна лежала на боку, вокруг метались лошади. Среди ящиков Михаил узнал выжженный знак Руднева.

— Лекарская!

В канаве находился фельдшер с разбитой головой. Возница пытался освободить пристяжную. Самого Руднева не было.

— Ящики взять! — приказал Щеглов.

— Раненых куда?

Внутри фуры лежали трое. Один умер, двое стонали.

— Повозку не поставим.

Михаил осмотрел колесо. Ступица сорвалась, ось легла в грязь. Поднять фуру можно, починить под огнём — нет.

— Лошадей выпрячь. На плащ раненых.

— Имущество?

Он смотрел на аптечные ящики, которые Руднев защищал весь поход. В одном находилось полотно, в другом инструменты и лекарства. Забрать всё означало оставить людей; взять людей — бросить средства для следующих раненых.

— Малый ящик и полотно, — решил Михаил. — Остальное спрятать в канаву.

Щеглов не спорил. Унтер-офицер был занят строем, а ясная задача уже лучше отсутствия приказа. Тимофей вместе с возницей перетаскивал раненых на плащи. Михаил поднял тяжёлый ящик, но Бессонов отнял у него полотно.

— Одному не геройствовать.

Они ушли за минуту до появления французских стрелков. Возница плакал из-за лошадей, фельдшер оставался в канаве мёртвым, аптечная фура становилась неприятельской добычей. Михаил не чувствовал победы от спасённых ящиков.

Руднева нашли ближе к Сокольницу. Лекарь перевязывал людей на голой земле, потеряв повозку, помощников и большую часть имущества.

— Где фура?

— Разбита. Двоих вынесли, один умер. Вот полотно и инструменты.

Алексей Матвеевич схватил малый ящик.

— Фельдшер?

— Убит.

— Лекарства?

— В канаве. Спрятали.

Руднев закрыл глаза на мгновение.

— Правильно.

Михаил ожидал упрёка за оставленное имущество, и единственное слово лекаря оказалось почти болезненным. Их выбор совпал: живые прежде ящиков, инструменты прежде удобства, тяжёлые прежде тех, кто способен идти. В будущем из такой арифметики вырастут правила общины; пока она просто позволяла пережить следующий час.

— Платон погиб, — сказал Михаил.

Руднев не стал отвечать утешением.

— Я запишу, если выберемся.

Это было всё, что медицина могла сделать для мёртвого.

К полудню поражение стало очевидным даже рядовым. Французы заняли высоты, союзные колонны оказались разрезаны, пути отхода забиты. Вокруг Сокольница части третьей колонны попадали в окружение. Генералы исчезали, получали ранения или продолжали отдавать приказы людям, которых уже не могли видеть.

Азовцы пробивались отдельными группами. Селехов ушёл с частью полка, оставив после себя споры, которые переживут всех свидетелей. Одни будут говорить, что он спас людей из безнадёжного положения, другие — что бросил соседние батальоны и собственные знамёна.

Михаил видел только направление.

Он шёл вдоль восточного берега Гольдбаха, помогал Тимофею тащить раненого и время от времени оборачивался. На поле оставались древки, тела, пушки, ранцы. Унтер-офицер Замарин лежал среди убитых с ранениями в ногу и бок; ночью он найдёт знамя с раздробленным древком, зашьёт полотнище в рукав и пронесёт через плен. Михаил пройдёт неподалёку и не заметит его.

Такая близорукость истории позже поразит сильнее всего. Великий поступок мог совершаться в десяти шагах, пока человек искал воду или держал чужую руку.

Узкий проход заняла французская цепь. Русские солдаты атаковали без общего строя. Михаил оказался впереди рядом с Бессоновым, хотя не собирался. Он выстрелил, примкнул штык плотнее и побежал.

Противник ударил его прикладом в сломанный когда-то нос. Мир вспыхнул белым. Михаил пошатнулся, почувствовал кровь и ярость, не похожую на страх. Следующий удар был слишком сильным: француз упал, а приклад русского ружья треснул.

Бессонов закричал:

— Тише, великан! Казённое!

Среди боя Михаил рассмеялся. Смех длился один вдох и закончился тошнотой.

Они прорвались.