Пепел и знамёна

Глава 10. Четыре знамени

Утром второго декабря солнце взошло для французов.

Так будут писать позднее. Михаил увидел только туман, мокрую землю и спины людей, спускавшихся с Праценских высот. Рассвет не выглядел историческим. Он был холодным, неясным и наполненным приказами, смысл которых терялся между колоннами.

Ночью температура держалась около нуля. Верхний слой земли прихватило тонкой коркой, но тысячи ног быстро разбили её, открыв влажную глину. На высотах воздух был прозрачнее; ниже, вдоль ручья Гольдбах и возле прудов, туман лежал плотной белой массой. Он глушил расстояние, скрывал селения и делал каждый батальон отдельным островом. С травы стекала изморось, шинели намокали на плечах, дыхание соседей висело перед лицами.

Праценские высоты не были горами — всего лишь широким волнистым плато, господствовавшим над низинами. Именно поэтому спуск казался обманчиво лёгким. Колонны уходили вниз по полевым дорогам, пересекали влажные луга и теснились у мостиков; за ними вершины растворялись в тумане, будто занятого утром места никогда не существовало.

Азовский полк входил в третью колонну Пржибышевского. После Шенграбена в батальонах оставалось меньше людей, чем полагалось по бумагам, однако знамёна всё ещё обозначали полк как целое. Полотнища в тумане казались тёмными, древки покачивались над головами.

Михаил знал слово «Аустерлиц».

Накануне он несколько раз пытался придумать фразу, способную изменить сражение. «Французы ударят по центру». «Не оставляйте Праценские высоты». «Наполеон заманивает союзников». Любая из них в устах рядового Андреева звучала бессмысленно. Он не видел диспозиции, не знал точного положения корпусов и мог лишь повторить школьное объяснение, которое появится после поражения.

Ночью Михаил подошёл к Щеглову.

— Господин фельдфебель, француз на высоты пойдёт.

Щеглов перестал подтягивать ремень ранца и медленно поднял глаза. В лице не появилось ни удивления, ни насмешки, но пауза сказала Михаилу, что его хотя бы услышали.

— Откуда?

— Туман. Центр слабый.

— Ты видел?

— Нет.

Щеглов посмотрел на него так, как смотрят на человека с жаром.

— Тогда спи. Утром будешь бояться настоящего француза, а не придуманного.

На этом попытка вмешательства закончилась.

Колонна двинулась вниз, к Сокольницу. Ноги скользили, подразделения растягивались, связь между ними терялась. Где-то впереди шёл бой за селения и переправы через Гольдбах; в тылу оставались высоты, которые Михаил считал ключом ко всему сражению.

— Назад посмотри, — сказал он Платону.

— Зачем?

Туман начал рассеиваться. На гребне возникали чужие колонны.

— Потому.

Платон выругался. Остальные ещё не понимали, кто движется наверху. Одни принимали тёмные массы за союзников, другие утверждали, что это отставшие части. Приказ продолжать спуск оставался приказом.

Генерал Селехов несколько раз просил оставить бригаду на высотах, но колонна должна была выполнять диспозицию. Для Михаила эта последовательность позднее станет самым страшным свойством системы: каждый участник видел отдельную опасность, а общий порядок заставлял идти навстречу уже замеченной катастрофе.

Первые французские ядра ударили сверху.

Австрийские артиллеристы рядом ответили, затем начали отводить орудия. Ряды Азовского полка ломались под огнём, собирались и снова меняли направление. Команды противоречили одна другой; офицеры посылали людей искать начальников, которых уже не было на прежнем месте.

Михаил зарядил ружьё и поймал себя на спокойствии.

После Шенграбена он знал запах пороха, отдачу, звук ядра и вид человека, потерявшего лицо. Страх никуда не исчез, но больше не отнимал движения. Тело действовало экономно, будто симбионт тоже научился войне.

— Не нравится мне твоя рожа, — сказал Платон.

— Почему?

— Будто кашу считаешь.

— Патроны.

— Это хуже.

Французы спускались с высот в тыл и фланг союзным колоннам. Резерв третьей колонны оказался перед выбором, которого не предусматривал утренний порядок: оставаться, идти к Сокольницу или прорываться вдоль восточного берега ручья. Селехов велел готовиться к отходу.

Возле знамён началось движение.

Портупей-прапорщики, унтер-офицеры и барабанщики окружили древки. До рот дошёл приказ срывать полотнища и прятать, если сохранить строй не удастся. Кто именно отдал его и для всех ли батальонов, Михаил не понял. Позднее каждый свидетель будет помнить по-своему.

— Знамя с древка? — переспросил Тимофей.

— Чтобы французу не досталось, — ответил Бессонов, внезапно появившийся возле роты.

Он вернулся из госпитальной команды раньше, чем ожидали. Нога ещё была перевязана под панталонами, походка оставалась тяжёлой.

— Тебя кто отпустил? — спросил Михаил.

— Бумага. В ней написано, что здоров.

— А нога?

— Нога неграмотная.

Шутка не скрывала страха старого солдата. Потеря знамени считалась не просто утратой ткани. Полк без него лишался видимой чести, а люди, пережившие бой, могли оказаться виновными перед теми, кто наблюдал издалека.

Белое знамя шефской роты исчезло из вида. Михаил заметил подпрапорщика Грибовского, прижавшего что-то к груди, барабанщика Павлова и унтер-офицера Шамова. В другой стороне кто-то резал полотно у древка. Унтер-офицер Старичков ещё стоял среди людей, но через несколько часов его вынесут покрытым ранами; умирая в плену, он передаст спасённое знамя рядовому Бутырского полка Алексею Чайке.

Михаил этого не видел. История происходила рядом, не спрашивая, какой её кусок достанется его памяти.

Французская артиллерия разбила линию. Оставаться на месте означало ждать окружения, и Азовский полк начал отход вдоль Гольдбаха. Организованное движение быстро распалось на отдельные группы.

Щеглов держал роту голосом.

— К знамённой группе! Не растягиваться! Раненых, кто идёт, внутрь!

Михаил подхватил солдата с разбитым плечом. Тот мог двигать ногами, поэтому его поставили между Платоном и Тимофеем. Тяжёлых оставляли у дороги, надеясь, что французы возьмут их в плен, а не добьют.

— Алексей Матвеевич где? — спросил Михаил.

Никто не знал.

Лазаретная повозка должна была находиться за колонной, но прежнего тыла больше не существовало. Где вчера была безопасная дорога, сегодня стояли французы.