Пепел и знамёна

С хозяйственной точки зрения управляющий был прав. Навыки Михаила приносили пользу, но не защищали двор, потому что двора не осталось. Его работу можно было распределить. После ухода Ивана шестеро родственников продолжили бы хозяйство; исчезновение Степана оставило бы двух женщин без пахаря. Потеря Михаила уменьшала прибыль мастерской и конторы, но не создавала голодную семью.

— Я могу платить больше, — сказал Михаил.

— Из чего?

— За конторскую работу и телеги. Возьму дополнительную барщину.

— Сколько лет?

— Пока не покрою…

— Государству нужен человек сейчас, не твои будущие дни.

— Пусть Пётр Аркадьич купит рекрута на стороне.

Люди заговорили. Андрей Харитонович подождал, пока снова станет тихо.

— Ты предлагаешь господину потратить деньги, чтобы сохранить собственного крепостного?

— Я верну.

— Тем же трудом, который и без того ему принадлежит?

Ловушка закрылась. Михаил мог заработать для себя только то, что владелец соглашался считать отдельным заработком. Любой повышенный доход становился доказательством его ценности, а ценность — основанием поднять цену свободы.

— Я нужен в конторе, — сказал он.

— Нужен, — согласился управляющий. — Но не незаменим.

Слово прозвучало без злобы. Именно поэтому от него стало холодно.

Пелагея протиснулась из сеней.

— У него тоже семья была.

— Была, — ответил Андрей Харитонович.

— Он её не сам спалил.

— Никто этого не говорит.

— Так чего выходит? Человека с живыми родными бережём, а если все погибли — с него ещё и службу берём?

Мужчины опустили глаза. Пелагея сформулировала то, что до этого скрывалось за расчётами.

— А кого ты предлагаешь вместо него? — спросил управляющий.

Старуха посмотрела на Ивана с ребёнком за окном, на Степана, возле которого плакала мать, на Кузьму и Матвея.

— Никого.

— Государю пустое место не отправишь.

Пелагея подошла к Михаилу и встала рядом.

— Тогда жеребий бросьте.

Никифор покачал головой:

— Не заведено у нас.

— Заведите.

— И отдадим печника с четырьмя детьми, коли щепка на него укажет? — спросил староста Малых Прудов.

— По крайней мере, не сами выберем.

— Щепка детей кормить не станет.

Сход снова раскололся. Михаил внезапно понял, почему люди предпочитают жребий: случайность снимает часть вины. Хозяйственный выбор разумнее, но каждый участник потом помнит, за кого поднял руку.

Отец Василий попросил слова.

— Милосердие к одному не должно становиться гибелью другого. Матвея оставить ради детей и общего ремесла. Степана — ради матери. Об Иване и Кузьме судить по дворам. Михаил одинок, однако одиночество не вина. Если выбираете его, не называйте решение Божьим. Это наше решение и наша тяжесть.

Никому от этих слов не стало легче.

Андрей Харитонович объявил перерыв. Домохозяева вышли на улицу, сбились в группы. Женщины окружили своих мужчин. Пелагея потащила Михаила за угол избы.

— Уходи.

— Куда?

— В лес. К брату моему под Лебедянью доберёшься.

— У брата документы есть для меня?

— Какие ещё…

— Без бумаг меня поймают. Его накажут за беглого.

— Не сразу поймают.

— Потом.

Пелагея вытерла лицо концом платка.

— Ты всё считаешь.

— Потому что иначе страшно.

В современности побег казался естественным ответом на похищение человека. Здесь он превращал Михаила в преступника, а всякого помощника — в соучастника. Тело позволяло уйти далеко. Жизнь без имени и статуса оставалась задачей, к которой он не был готов.

— Если выберут, — сказал он, — я пойду.

— На смерть?

— Пока на службу.

— Это одно от другого недалеко.

Он не спорил.

После перерыва Иванов двор предложил лошадь, пять рублей на снаряжение и помощь вдове Агафье, если выберут не их сына. Тесть Кузьмы добавил два рубля и полотно. В современном восприятии это выглядело покупкой чужой судьбы. Для деревни средства означали, что семья выбранного не останется совсем без поддержки.

Только у Михаила не было семьи, которой следовало платить.

— Деньги пойдут на общий рекрутский расход, — решил Андрей Харитонович.

Голосовали домохозяева, но окончательный выбор всё равно принадлежал управляющему. Матвея исключили единогласно. За Степана вступились почти все вдовы и половина полных дворов: люди боялись, что следующая потеря кормильца достанется им. Между Иваном, Кузьмой и Михаилом спор продолжался ещё час.

Фрол держался до конца.

— Мастерская прибыль потеряет.

— Меньше, чем Иванов двор без лучшего пахаря, — ответил управляющий.

— За год он больше принесёт.

— А потом будет другой набор.

Когда Андрей Харитонович назвал Михаила, никто не закричал. Пелагея перекрестилась, Иван опустил голову, мать Степана заплакала от облегчения и тут же закрыла лицо, словно стыдилась собственного счастья.

Михаил смотрел на людей, с которыми жил год. Они не ненавидели его. Егор делился овсом, Федька чинил крышу, Никифор давал работу, Фрол защищал перед управляющим. Теперь те же люди молча соглашались отправить его на двадцать пять лет, потому что любили своих близких больше.

Самое страшное заключалось в том, что Михаил их понимал.

— Когда? — спросил он.

— Через двенадцать дней в уезд, — ответил Андрей Харитонович. — До того осмотр, одежда и поручительство.

— Какое поручительство?

— Что не беглый, не увечный, не чужой. Мир отвечает, что сдаёт законно.

— Если не примут?

— Выберем другого.

По избе прошла дрожь. Каждый из оставшихся кандидатов понял, что окончательно спасётся только после приёмки Михаила.

Сход закончился общей молитвой.

На улице его ждала тишина. Женщины разошлись, мужчины находили срочные дела. Иван хотел подойти, но жена удержала за рукав. Мать Степана всё-таки приблизилась.

— Ты не держи зла.

— Не держу.

Это было неправдой. Зло существовало, просто не выбирало одного человека.

— Молиться за тебя стану.

— Лучше Пелагее с огородом помогите.

Женщина кивнула слишком быстро, обрадовавшись задаче, которой можно расплатиться.

В мастерской Фрол швырнул молоток так, что тот отскочил от верстака.

— Дураки.

— Ты тоже на сходе был.

— Я против.

— А вместо меня кого?

Мастер ничего не ответил.