Пепел и знамёна

Глава 4. Выбор деревни

Сход назначили на воскресенье после обедни.

Утро выдалось ясным и ветреным. Ночью лужи покрылись тонким льдом, однако к полудню солнце разбило его на мутные пластинки. Возле людской избы сапоги вымесили землю до липкой каши; мужчины счищали её о ступень, женщины стояли на более сухом месте у плетня. Над крышами быстро шли белые облака, и всякий порыв заставлял солому шуршать так громко, будто снаружи начинался дождь.

Людская была рублена из сосновых брёвен, потемневших от дыма и рук. Низкий потолок удерживал тепло, но вместе с ним — запах мокрых тулупов, свечного сала и глины, налипшей на обувь. Окна запотели; те, кому не досталось места, протирали в стекле круглые пятна и следили за сходом с улицы.

К полудню в людской избе собрались домохозяева Красного Лога, старосты двух соседних деревень, управляющий, писарь и отец Василий. Женщинам участвовать не полагалось, однако они стояли в сенях, под окнами и возле крыльца. Решение касалось мужчин, но его последствия предстояло переживать прежде всего жёнам, матерям и детям.

Михаил пришёл раньше остальных. Никифор отвёл ему место возле двери, словно заранее определил положение между теми, кто выбирал, и теми, из кого выбирали.

На столе лежала раскладка по имению. Государство потребовало одного рекрута. Для ведомости это была единица; для трёх деревень — человек, которого предстояло вырвать из жизни на двадцать пять лет.

Андрей Харитонович дождался тишины.

— Повинность известна. От Красного Лога и Малых Прудов выставляется один годный. Берёзовка в эту очередь даёт подводы и одежду. Кандидатов обсудим здесь, решение утвержу я.

Голос управляющего прозвучал ровно, но после последнего слова никто сразу не заговорил. Егор нахмурился и сжал шапку так, что мех вывернулся между пальцами. За окном плакал ребёнок; мать поспешно унесла его от стены, словно лишний звук мог повлиять на выбор.

— Почему Берёзовка не человека? — спросил Егор.

Староста Берёзовки сразу поднялся:

— В прошлый набор двоих дали.

— Так то прошлый.

— А дети у вдов нынешние.

Спор начался прежде, чем управляющий успел назвать первое имя. Люди вспоминали прежние раскладки, количество дворов, болезни и обещания, данные покойным приказчиком. Каждая цифра имела свидетеля, каждая льгота — противника.

Михаил слушал и понимал, что справедливого решения не существует. Можно было считать по душам, хозяйствам, прошлым потерям или нынешней способности прокормить оставшихся. Любая система выбирала другого несчастного и называла результат порядком.

— Тихо, — произнёс Андрей Харитонович.

Он не кричал, но шум ослаб.

— Сначала годные по возрасту и здоровью. В Красном Логу это Михаил Андреев, Иван Игнатьев и Степан Ларионов; в Малых Прудах — Кузьма Фомин и Матвей Силантьев.

Пять имён. Михаил знал всех.

Ивану было около двадцати четырёх. Он жил в полном дворе с отцом, двумя братьями, женой и новорождённой дочерью. Степан был младшим сыном вдовы, худым, но крепким; два старших брата умерли, и на нём держались мать с незамужней сестрой. Кузьма недавно женился, Матвей воспитывал троих детей и единственный в Малых Прудах умел хорошо класть печи.

У Михаила не было никого.

— Иван Игнатьев, — начал управляющий. — Двор шесть работников мужского пола, земли держит много. Что скажете?

Отец Ивана поднялся:

— Старший я, Харитоныч, спина не гнётся. Младшие ещё не в полной силе. Иван пахарь первый.

— Братья взрослые.

— Один с рукой повреждённой, второй семнадцати нет.

Из сеней донёсся детский плач. Молодая женщина прижала ребёнка к груди и отвернулась от окна.

— Двор выдержит, — заметил староста Малых Прудов.

— Свой выставляй, чужим не распоряжайся! — крикнул кто-то.

Андрей Харитонович постучал костяшками по столу:

— Записали. Степан Ларионов.

Мать Степана вошла из сеней, хотя Никифор попытался остановить её.

— Андрей Харитоныч, кормилец он. Сами знаете. Лариона уж семь лет как нет, старших Господь прибрал. Кого мне оставят?

— Дочь.

— Дочери другой двор держать. Мне пахать кто станет?

— Мир поможет.

По избе прошёл тяжёлый шум. Все знали цену такой помощи. Сегодня соседи вспашут вдовью полосу, завтра собственная работа окажется важнее.

Отец Василий попросил женщину сесть, но она опустилась на колени перед управляющим.

— Не губите.

Степан стоял у стены белый, с неподвижными руками. Михаил раньше считал его ленивым: тот часто уходил с общей работы, медленно выполнял поручения, спорил с десятником. Теперь стало ясно, что вечерами Степан обрабатывал вдовью полосу, чинил крышу и возил сестру на ярмарку продавать холст.

Андрей Харитонович не велел поднять женщину силой.

— Решения ещё нет, — сказал он. — Встань, Агафья.

— А когда будет, поздно просить.

— Встань.

Отец Василий помог ей подняться и вывел в сени.

Следующим назвали Кузьму. Его тесть предложил внести дополнительный оброк, дать лошадь и оплатить часть рекрутской одежды, если зятя оставят. Управляющий выслушал и спросил:

— Взамен кого?

Тесть замолчал.

Деньги могли смягчить потерю, но не отменяли требование государства. Чтобы один остался, другой должен был уйти.

Матвея защищала вся его деревня. Без печника зимой пострадали бы десятки дворов; трое детей были слишком малы, жена ждала четвёртого. Даже красноложцы признали, что отдавать его невыгодно.

Потом очередь дошла до Михаила.

— Двор сгорел, семьи нет, хозяйства отдельного не ведёт, — перечислил Андрей Харитонович. — Здоров, телом крепок. Работает при колёсной мастерской и в конторе.

Фрол Пантелеевич впервые за весь сход поднялся.

— Другого мне такого не дадите.

— Полгода назад ты его к инструменту не подпускал.

— Теперь подпускаю.

— Значит, научил. Следующего научишь.

Фрол сжал челюсть.

— Колёса по его меркам одинаковее выходят. Считать умеет.

— Степан считает.

Писарь сделал вид, что занят бумагой.

— Степан телегу не починит, — ответил мастер.

— Зато Михаил не единственный мастер.