Страница 12 из 81
Часть записей сделали сразу после сырой жатвы. Зерно высохло и осело; другая часть ушла на мышей, просыпалась при перевалке и была выдана без своевременной отметки. Недостача существовала, но ни один вор не унёс всё, что требовала бумага.
— Как докажешь? — спросил управляющий.
— Никак. Надо взвешивать одинаковую меру при приёмке и после сушки.
— Чем взвешивать?
Весы в хозяйстве были, но не для каждой телеги зерна. Михаил предложил брать пробную кадку от каждой крупной партии, отмечать её происхождение и сравнивать после сушки. Степан добавил отдельную строку потерь. Амбарщик, спасённый от наказания, обещал следить за мерой.
— Значит, недостачу простить? — спросил Никифор.
— Нет, — ответил Андрей Харитонович. — Значит, узнать настоящую.
Управляющий не был справедливым человеком в современном смысле. Он управлял чужими крепостными, применял телесные наказания и считал прибыль помещика естественным порядком. При этом не любил бессмысленной жестокости и предпочитал верную цифру удобному виноватому. Михаилу пришлось признать, что порядочность способна существовать внутри несправедливой системы, не разрушая её.
После амбарной проверки Андрей Харитонович начал платить ему за конторские вечера. Деньги были небольшими, но настоящими. Михаил записывал каждую монету на дощечке, потом переносил в тетрадь. В отдельной колонке стоял предполагаемый выкуп.
Он не знал нужной суммы, поэтому поставил сто рублей.
При нынешнем заработке потребовалось бы много лет, если не тратить ничего. Через месяц Михаил увеличил цель до двухсот. Позднее Степан намекнул, что здоровый мужчина может стоить дороже, особенно если владеет ремеслом. Цифра выросла снова.
В декабре из Москвы пришёл ответ Петра Аркадьича на хозяйственные письма. Вельяминов одобрил новый способ учёта зерна, велел представить расчёт экономии и отдельно спросил о «странном погорельце, обнаружившем способность к цифири».
Андрей Харитонович читал письмо вслух в конторе.
— Господин желает знать, где обучался.
— Я не помню.
— Это я уже писал.
— И что он ответил?
Управляющий опустил глаза к следующей строке:
— «Оставить при полезных занятиях под наблюдением; праздных рассуждений не допускать».
— Про выкуп ничего?
— Я не спрашивал.
— Почему?
— Потому что служу ему, а не тебе.
Михаил сжал пальцы под столом.
— Я заплачу за письмо.
— Деньги оставь. Не желаю получать ответ, после которого ты перестанешь работать.
— Это моя жизнь.
— В ведомости — его имущество.
Фраза была настолько точной, что спорить с ней стало невозможно.
В тот вечер Михаил впервые подумал о побеге всерьёз. Он уже говорил почти как местный, умел читать, накопил несколько рублей и мог пройти за день больше обычного человека. До ближайшего города добрался бы без труда.
Дальше начиналась пустота. Без отпускной или паспорта его задержали бы. Чужое имя требовало поручителей, законное занятие — принадлежности к сословию, проживание — разрешения. Даже если удастся скрыться, любой успех сделает беглого заметнее, а любой конфликт приведёт к проверке.
Свобода не находилась за лесом. Она была сетью бумаг, знакомств и признанных прав.
Михаил вернулся в клеть, достал тетрадь и зачеркнул сумму выкупа. Ниже написал: «Документы». Слово получилось с неправильными твёрдыми знаками. Он переписал его ещё раз.
После Рождества морозы усилились. Работа в мастерской почти остановилась, зато в конторе подводили годовые итоги. Михаил считал зерно, оброки, дни барщины и долги дворов. Перед ним проходила вся деревня.
У Егора родился сын. Федька задолжал за семена. Марфа отработала больше положенного, потому что её двор остался без мужчины. Пелагея не могла внести полный оброк, несмотря на помощь Михаила. В цифрах не было зла, но каждая строка давала управляющему возможность решить, кого прижать, кому отсрочить, чей лес отдать другому.
— Ревизская душа, — сказал однажды Михаил. — Почему душа?
Степан пожал плечами:
— Мужиков считают. Вот и души.
— Женщины тоже в книгах.
— В книгах да, подать с мужских.
— Мёртвый между ревизиями может оставаться податным?
— Бывает.
— А живой, которого не записали?
— Тоже бывает.
Государство считало людей редкими большими переписями, а жизнь между ними должна была приспосабливаться к устаревшей ведомости. Михаил представил современную базу данных и почти рассмеялся: ошибки стали бы другими, но человек всё равно иногда проигрывал бы строке на экране.
В конце января 1804 года в усадьбу приехал уездный чиновник.
Он привёз пакет, выпил у управляющего чаю и уехал до темноты. Степан запер документ в шкаф. На следующий день Андрей Харитонович вызвал старост нескольких деревень имения.
Михаил сидел в соседней комнате и переписывал остатки овса. Сквозь тонкую перегородку доносились слова: «набор», «раскладка», «годные», «пятьсот душ». Кто-то спорил, что в прошлом наборе их участок уже дал двух человек. Управляющий отвечал, что государственная повинность не помнит деревенской справедливости.
Через час старосты вышли.
Никифор задержался у стола Михаила. Обычно он говорил прямо, но теперь долго рассматривал чернильницу.
— Что случилось? — спросил Михаил.
— Ничего ещё.
— А будет?
Староста вздохнул:
— Рекрута с имения требуют.
Михаил знал слово и одновременно не понимал его личного смысла.
— На сколько?
— Как всех. На двадцать пять лет.
Внутри стало тихо, будто неизвестный хозяин тела остановил все лишние движения и оставил только сердце.
— Кого отдадут?
Никифор посмотрел ему в глаза, затем отвёл взгляд.
— Выбирать станем.
Примечание от автора
Дорогой читатель! Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта».
Поддержите произведение отметкой «Нравится» — это заметно помогает его продвижению и приводит новых читателей.
Когда какая-то сцена кажется слабой или недостоверной, не проходите мимо: оставьте комментарий. Обратная связь помогает автору увидеть ошибки и сделать следующие главы лучше.
На жатве. Лето
На жатве. Лето. Автор: Алексей Венецианов. Дата создания: середина 1820-х.