Страница 8 из 17
Рейн не ответил сразу.
Лина захотела провалиться сквозь крыльцо. Крыльцо, к сожалению, оказалось далеко, а под ногами была крепкая земля.
— Не только, — сказал Рейн. — Но рядом с ней я вспомнил, что тепло не всегда означает грядущий пожар.
Лина отвернулась и сделала вид, что поправляет фартук и отряхивает муку.
Потому что когда дракон произносит такие вещи посреди улицы, порядочной пекарше необходимо чем-то занять руки, иначе она может выдать лицом всю внутреннюю катастрофу. И постараться не встречаться взглядом с толпой позади, которая внимательно слушает свежие новости.
Сейра молчала. Потом холодно произнесла:
— У тебя три дня. Потом Совет пришлет старших. Они не будут разговаривать с твоей пекаршей.
— А зря, — пробормотал Бруно. — Иногда пекарши страшнее любых Советов.
Лина пнула его в сапог.
Сейра обернулась в драконицу так быстро, что воздух ударил в лицо. Каэль — следом, только его драконья форма была меньше, светлее, с еще юной угловатостью крыльев. Они поднялись в небо. Ветер сорвал с прилавка у травницы остатки мяты.
Когда тень ушла, площадь долго молчала.
Потом старая Лета сказала:
— Линочка, а пирожки еще остались?
И жизнь продолжилась, люди начали расходиться и Лина кивнула старушке Лете на пекарню, чтобы заходила. А сама чуть задержалась, когда к ней подошел Рейн.
— Мне жаль.
— За что конкретно? За драконью родню, угрозы совета или то, что теперь весь город думает, что я чужая женщина?
Он закрыл глаза.
— Лина.
— Нет, ничего. Я просто уточняю список, чтобы правильно распределить обиду.
— Вам не стоит вмешиваться.
Она посмотрела на него.
— А вот сейчас я разозлюсь по-настоящему.
— Я серьезно.
— А я, по-вашему, выступаю с развлекательным номером?
Рейн провел рукой по лицу.
— Совет опасен. Мой огонь опасен. Я опасен.
— Рейн, если вы еще раз скажете «я опасен» таким голосом, я дам вам тестом по голове. Оно мягкое и липкое — будет не больно, но весьма унизительно.
Он устало улыбнулся.
— Вы не понимаете.
— Возможно. Но я понимаю, когда кто-то пытается уйти первым, чтобы ненароком никого не ранить. Человек это, или дракон.
Он замолчал.
Попала.
— Не надо решать за меня, — сказала она тише. — Я взрослый человек. У меня пекарня, кот-диктатор, печь с настроением и бухгалтерская книга тетушки, от которой у меня правый глаз дергается до сих пор. Я справлюсь с правдой.
— А если правда в том, что рядом со мной может быть больно?
— Рядом с кем угодно может быть больно. У моей мамы, например, вообще нет огня, но она умеет прожарить человека до хрустящей корочки одной фразой.
Рейн опустил голову.
— Я не хочу причинить вам вред.
— Тогда не исчезайте без предупреждения. Пожалуйста.
Он поднял глаза. Лина вдруг поняла, что сказала больше, чем собиралась.
Щеки опалило жаром, а внутренности холодом.
— Хорошо, — сказал он.
— Хорошо что? — не поверила своим ушам девушка.
— Не буду исчезать без предупреждения.
— Вообще не исчезайте, ладно?
Слова вырвались сами.
Печь внутри пекарни громко щелкнула.
Пирожок, сидевший на окне, мяукнул так, будто давно ждал этой сцены и был недоволен недостатком драмы и какой-то нелепостью происходящего.
Рейн смотрел на Лину и в его серебристых светлых глазах тлело пламя.
— Лина, — сказал он тихо, — вы не знаете, о чем просите.
Пекарка вздохнула, опустила голову, разглядывая передник и решила, что если быть честной, то до конца. Даже перед самой собой. Даже если неловкий румянец не сходит с лица. Но в конце концов, ей двадцать девять лет. Она взрослая и размениваться на намеки и кокетство не осталось. И она ответила:
— Я знаю, Рейн. Не уходите. Останьтесь. Живите здесь, или просто навещайте. Будьте в моей жизни, я слишком к вам привязалась. А привязанность — это страшная магия, с ней даже драконы не всегда справляются.
Он хотел ответить.
Но со стороны тракта раздался колокольный набат.
Три удара.
Пауза.
Еще три.
Бруно побледнел, выскакивая из своего трактира, в который едва ли успел зайти.
— Обвал на перевале!
Рейн резко повернулся.
Лина почувствовала, как в груди все сжалось.
Вот это была уже настоящая беда.