Страница 56 из 74
Глава 33
Мира
Я проснулась оттого, что его пальцы всё ещё гладили мою спину — медленно, успокаивающе, будто он делал это всю ночь, не смыкая глаз. Я не сразу открыла глаза. Лежала щекой на его груди, слушая ровное, глухое биение сердца под ухом, и пыталась запомнить это ощущение. Тепло. Безопасность. Его запах, смешанный с запахом простыней и древесным ароматом старого дома. Я знала, что это чувство продлится недолго. Что сегодняшняя ночь всё изменит. Но сейчас, в это утро, я хотела удержать его всеми силами.
— Ты не спал, — сказала я тихо, не поднимая головы.
— Спал, — ответил он, но в голосе его не было убеждённости. — Немного.
Я приподнялась на локте и взглянула на него. Тени под глазами. Складка между бровями. Волосы взлохмачены, на подбородке тёмная щетина. Таким я его видела редко — уставшим, напряжённым, но всё ещё держащим себя в руках. Таким, каким он был в самые трудные моменты. Он смотрел на меня сверху вниз с лёгкой полуулыбкой, и в его взгляде было столько тепла, что у меня сжалось сердце.
— Ты всё слышал? — спросила я. — Ночью? Я ворочалась, мне снились кошмары.
— Я чувствовал, — поправил он мягко. — Я чувствую всё, что ты чувствуешь, помнишь? Ты просыпалась от страха четыре раза. Дважды ты звала меня во сне. Один раз ты заплакала.
Я отвернулась, чтобы он не увидел, как дрогнуло моё лицо. Но он взял меня за подбородок и повернул к себе.
— Не прячься, — сказал он тихо. — Не от меня.
— Я боюсь, — прошептала я, и слова сорвались с губ сами собой, прежде чем я успела их остановить. — Я боюсь не за себя, Дар. Я боюсь за тебя. За то, что ты пойдёшь туда сегодня ночью, а я останусь здесь и буду ждать. И если ты не вернёшься, я просто… я не знаю, что я буду делать.
Он притянул меня к себе, обхватил обеими руками, прижал так крепко, что я почувствовала каждую мышцу его тела. Он был твёрдым, как скала, и дрожащим, как натянутая струна, одновременно. Я уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый запах, и зажмурилась, позволяя себе эту слабость.
— Я вернусь, — сказал он твёрдо.
— Ты не можешь этого обещать.
— Могу. Я обещаю тебе. Я вернусь.
— Ты не знаешь, что он задумал. Он же говорил с тобой тогда. Ты сам рассказывал — он жестокий и хитрый. У него наверняка есть засада. Ловушка. Он не собирается говорить с тобой — он собирается тебя убить. И я не могу сидеть здесь и ждать, пока это случится.
— Мира.
— Нет, послушай меня! — Я отстранилась, посмотрела ему в глаза. Внутри меня закипала злость — не на него, на бессилие. — Я всё понимаю. Я понимаю, что я не воин. Что я не умею драться. Что я буду обузой для тебя в бою. Но я не хочу быть куклой, которую прячут в сундук, пока мужчины решают судьбы. Я хочу хотя бы знать. Хотя бы понимать, что происходит. Я хочу быть частью твоей жизни, а не причиной, по которой ты погибнешь.
Дар молчал. Смотрел на меня так, будто видел впервые. И в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Гордость? Я не знала. Но он медленно выдохнул и провёл ладонью по моим волосам.
— Ты права, — сказал он тихо. — Я привык решать всё сам. Привык защищать, укрывать, уводить от опасности. Я забыл спросить тебя, хочешь ли ты, чтобы тебя прятали.
— Не хочу.
— Я знаю. И я уважаю это. Но послушай меня, Мира. Я оставляю тебя не потому, что ты слабая. Я оставляю тебя здесь, с Киром, потому что это единственный способ сохранить тебя в безопасности. Если я буду знать, что ты под защитой моего самого доверенного человека, я смогу драться в полную силу. Без оглядки. Без страха. Если же я буду думать, что ты рядом и в опасности, я совершу ошибку. И мы оба это знаем.
Он говорил правду. И от этой правды у меня защемило сердце.
— Кир знает, что делать? — спросила я, сдаваясь.
— Знает. Он останется с тобой. Если я не вернусь к рассвету — он выведет тебя через северо-восточный проход в старый дом лесника. Там есть запасы, вода, оружие. Вы сможете продержаться месяц. А потом… потом ты примешь решение.
— Какое решение?
— Ждать меня дальше. Или жить дальше.
Я почувствовала, как к горлу подкатил ком. Я отвернулась, чтобы он не видел слёз, но он снова поймал моё лицо ладонями, заглянул в глаза.
— Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь. Я знаю это с первой нашей встречи. Я люблю тебя. И я вернусь. Слышишь? Я обещаю.
— Я буду ждать, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я буду ждать тебя, сколько понадобится. Но если ты не вернёшься, Дар, я найду тебя даже на том свете. И устрою тебе там разнос.
Он улыбнулся — той самой кривой улыбкой, от которой у меня каждый раз подкашивались колени — и поцеловал меня. Легко. Нежно. Так, как целуют, когда прощаются не навсегда, а до вечера.
Мы позавтракали молча. Я следила за тем, как он собирается — застёгивает куртку, проверяет нож, поправляет ремень. Всё чётко, отточено, без лишних движений. Он делал это сотни раз, но сегодня каждое движение отдавалось у меня в груди тупой болью.
У двери он остановился. Обернулся. Посмотрел на меня долгим взглядом.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я люблю тебя, — ответила я.
Он вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна в тишине опустевшего дома, сжимая в руках чашку остывшего чая и слушая, как за окном затихают шаги.
Кир вошёл через минуту. Остановился у порога, скрестив руки на груди, глядя на меня с той спокойной уверенностью, которая могла бы раздражать, если бы не внушала доверие.
— Он ушёл, — сказал он. Не спросил — констатировал.
— Да.
— Теперь мы ждём.
Я подняла на него глаза. Взяла себя в руки. Поставила чашку на стол, расправила плечи и посмотрела ему прямо в лицо. Страх всё ещё сидел внутри, но теперь рядом с ним жила и злость. И решимость. И то самое упрямство, которое Дар называл моей главной силой.
— Мы не будем просто ждать, — сказала я твёрдо. — Расскажи мне всё. Про этого Родиона. Про него, про вас, про ту поляну. Я хочу знать всё. И если Дар не вернётся к рассвету… я хочу знать, как помочь ему оттуда, где я буду.
Кир посмотрел на меня с уважением. Коротко кивнул, подвинул стул, сел напротив меня и налил себе чай, хотя я видела — пить он не собирается. Он просто держал кружку в ладонях, грея пальцы, и смотрел куда-то сквозь стол. Воспоминания давались ему тяжело. Я молчала, давая ему время собраться.
— Родион был старшим среди нас, — начал он. — Не по возрасту — по духу. Он всегда рвался вперёд, всегда хотел быть первым, лучшим, главным. Когда мы были щенками, это казалось азартом. Когда стали воинами — амбициями. А когда он повзрослел — это стало одержимостью.