Что написано пером

— Ну вот, — продолжала я. — А теперь представьте злодея, у которого есть трагическое прошлое. Например: в детстве его предали. Или: он был добрым, но обстоятельства сделали его жестоким. Или: у него есть слабость. Знаете, какая?

— Какая? — хором спросили девицы.

— Он любит котят.

Повисла пауза. Потом Дарья засмеялась, громко, заливисто:

— Котят⁈ Злодей — и котят⁈

— А что? — я пожала плечами. — Представьте: мрачный граф, тиран и деспот, запирается в своей башне и тайком гладит котёнка. И героиня случайно это видит. И понимает: он не просто чудовище. Он человек. Сложный. Противоречивый. В такого можно влюбиться.

Девицы задумались. Аглая медленно проговорила:

— У моего разбойника могла бы быть собака. Старая. Которую он спас когда-то.

— Отлично! — поддержала я. — Собака — это хорошо. Собака не осуждает. Собака помнит его добрым. А теперь добавьте деталь: где он взял эту собаку? Почему она для него важна? Что случилось с человеком, который был к нему добр?

— Его убили, — тихо сказала Мария, которая всё это время молчала. — Того человека убили. На глазах у разбойника. Когда он был ещё ребёнком.

Мы все посмотрели на неё. Мария, бледная тихая Мария с огромными глазами, только что придумала предысторию, от которой у меня самой мурашки побежали.

— Вот, — сказала я. — Вот так и рождается настоящий персонаж. Не из схемы «злодей должен быть злым», а из вопроса «почему он стал таким?».

Дальше семинар покатился своим ходом. Я рассказывала про структуру сюжета, про диалоги, про «показывай, а не описывай» (эту мудрость я принесла с собой из XXI века, и здесь она звучала как откровение). Девицы слушали, записывали, спорили. Мария читала свои стихи, тихим, дрожащим голосом, и мы все замерли, потому что это было не «про луну и одиночество», а на самом деле про луну и одиночество. Настоящие. Живые. Пробирающие до мурашек.

— Мария, — сказала я, когда она закончила, — вы должны это печатать.

— Кто же меня напечатает? — она горько усмехнулась. — Я же женщина.

— Я напечатаю.

— Вы⁈ Но для этого нужно мужское имя. И…

— И издатель, который согласится рискнуть, — перебила я. — У меня есть такой издатель. Петр Иванович. Он, конечно, ворчит, но новые авторы ему нужны. Особенно те, у кого талант. А у вас, Мария, талант.

Мария посмотрела на меня так, будто я только что предложила ей полететь на Луну. Потом улыбнулась, впервые за весь вечер.

В этот момент в дверь забарабанили.

— Барин! — раздался голос Ваньки. — А чего заперто? Я бумагу принёс!

Девицы замерли. Я приложила палец к губам и быстро натянула картуз обратно на голову.

— Иду! — крикнула я низким голосом. — Заждался уже. Сейчас открою.

Я повернулась к девицам и зашептала:

— Заказчицы. Для сестры и подруги. Роман про… про что?

— Про собаку, — прошептала Аглая.

— Про разбойника, — поправила Дарья.

— Про разбойника с собакой, — резюмировала я. — Сидите тихо. Это мой слуга, он не должен ничего заподозрить.

Я открыла дверь. Ванька ввалился в комнату с кипой бумаги в руках, увидел четырёх девиц и замер.

— Ой, — сказал он. — А это кто?

— Заказчицы, — небрежно сказала я, закрывая дверь. — Хотят роман. Для родственницы. Про благородного разбойника.

— И собаку, — добавила Дарья.

— И собаку, — подтвердила я. — Ты принёс бумагу? Молодец. А теперь иди, погуляй. У нас деловая встреча.

Ванька переводил взгляд с меня на девиц и обратно. В его глазах читалось сложное выражение: «Барин, у вас в комнате четыре барышни, дверь заперта, и вы говорите мне гулять? Ну-ну».

— Деловая, — повторил он. — А чего дверь заперта?

— От сквозняков, — сказала я. — Ноябрь всё-таки. Иди, иди. Вернёшься через час.

Ванька вышел, но по его лицу было видно, что он ничего не понял и обязательно потом спросит. Но это будет потом. А сейчас…

Сейчас я повернулась к девицам и продолжила урок.

К вечеру, когда «Чернильные барышни» наконец засобирались домой (тайком, по одной, чтобы не привлекать внимания Авдотьи Тихоновны), я чувствовала себя выжатой, но счастливой.

— Спасибо, — сказала Аглая, задерживаясь в дверях. — За всё. За книги. За урок. За то, что вы есть.

— Вы сами это сделали, — сказала я. — Я только подсказала.

— Нет, — она покачала головой. — Вы сделали больше. Вы показали нам, что можно. Что женщина может писать. Может печататься. Может иметь читателей. Что это не стыдно и не грех. Вы первая, кто это сделал. А мы за вами.

Она вышла, тихо притворив за собой дверь. Я осталась в каморке одна, если не считать кота, который выбрался из-под кресла и запрыгнул на лежанку.

Через несколько минут вернулся Ванька, запыхавшийся, с мокрым от мороси воротником.

— Ушли? — спросил он, оглядывая комнату. — А чего это барышни к вам приходили, барин? Какие такие заказы? Чего это вы дверь запирали?

— Деловой разговор, — сказала я, снимая картуз (девицы ушли, можно было расслабиться, но косу я всё равно спрятала под воротник). — Заказчицы просили роман для сестры. Дверь запирал от сквозняков.

— Ага, — сказал Ванька с интонацией «я всё понял, но ничего не скажу». — Ну, ноябрь — это да. Сквозняки…они такие. Я вам взвар сделаю? А то вы бледный какой-то… то есть бледная… то есть…

— Ванька!

— Молчу! — он вскинул руки. — Взвар и молчу.

Он затопил печь, поставил греться воду, а сам уселся в свой угол с альбомом. Через некоторое время я услышала, как он хихикает.

— Ты чего?

— Да так, — он повернул альбом ко мне. На листе была набросана сцена: я сижу в кресле, вокруг меня четыре девицы с блокнотами, а на двери висит огромный засов.

— «Тайное общество», — прочитал он вслух свою подпись. — Ну, барин? Похоже?

Я засмеялась:

— Похоже. Только это секрет. Никому не показывай.

— Само собой, — он кивнул и перевернул страницу. — У меня все картинки секретные.

За окном уже сгущались сумерки, ноябрьский закат в Петербурге наступает рано, серый, с розоватой полоской над крышами. Я сидела в своём зелёном кресле, смотрела, как гаснет свет за окном, и думала о четырёх девицах, которые сейчас, наверное, уже сидят по домам и перечитывают свои рукописи.

Им есть что сказать. И они только начинают.

— Ванька, — сказала я.

— Чего, барин?

— Иди спать. Сегодня был длинный день.

— А вы?

— Я ещё немного посижу. Допишу главу.