Что написано пером

Глава 1

Бета-тест новой реальности

Знаете, что самое обидное в пробуждении в луже грязи посреди улицы?

Нет, не запах. Хотя запах — это отдельная песня, которую я бы с удовольствием пропустила. И не то, что у тебя затекла шея, а левая рука почему‑то онемела и теперь напоминает варёную сосиску.

Самое обидное — это осознание, что ты понятия не имеешь, как ты здесь оказалась.

Второе по обидности — корова.

Корова стояла надо мной. Она смотрела на меня с выражением «ну чё, допрыгалась?» и методично жевала какую‑то травинку. У неё было удивительно философское выражение морды. Я прямо чувствовала, как она меня осуждает, будто мысленно составляла список моих грехов: «Пролила чай на ноутбук? Грех. Не сделала бэкап? Смертный грех. Надела джинсы в XVIII век? Ересь чистой воды».

— Отвернись, — просипела я. Голос звучал так, будто я всю ночь пела караоке и запивала наждачной бумагой. — Ты кто вообще? Корова‑психолог?

Корова не ответила. Но и не отвернулась. Только переступила с ноги на ногу и шумно выдохнула, обдав меня тёплым коровьим дыханием с ароматом свежескошенной травы и чего‑то подозрительно напоминающего капусту.

Я с трудом приподнялась на локтях и огляделась.

Всё было очень плохо.

Настолько плохо, что даже не знаю, с какой стороны начать паниковать.

Я лежала в луже. Не в маленькой такой лужице, которую можно перешагнуть, а в самой настоящей, размером с небольшой бассейн и глубиной, кажется, до центра Земли. Вода была холодной, мутной и имела стойкий привкус конюшни. В ней плавали какие‑то соломинки, листья и, кажется, чей‑то старый сапог.

Надо мной простиралось небо. Серое, хмурое, осеннее. Из него моросил мелкий противный дождик, который умудрялся попадать за шиворот, даже когда я лежала. Капли стекали по лицу, смешиваясь с грязью, и капали с подбородка обратно в лужу.

Вокруг… вокруг был город.

Но это был не мой город. Не тот, где я покупала кофе в автомате, ругалась с курьерами и писала по ночам романы про вампиров‑миллиардеров.

Это был какой‑то другой город. Старый. Деревянный. Грязный.

Вдоль улицы тянулись невысокие дома: бревенчатые, с маленькими окошками, похожие на избы из фильмов про допетровскую Русь. Мостовая подо мной была вымощена булыжником, но булыжник этот утопал в грязи так глубоко, что его почти не было видно. Вокруг сновали люди, странные, в длинных одеждах, одни в лаптях, другие в сапогах. Бабы в платках тащили корзины с чем‑то съестным. Мужики в кафтанах перетаскивали доски. Кто‑то вёл лошадь под уздцы.

И ни одного автомобиля.

Ни одного фонарного столба.

Ни одной, мать его, розетки.

— Бред, — сказала я вслух. — Это просто бред. Я сплю. Я ударилась головой, когда упала с кровати, и теперь мне снится исторический сон. Сейчас я проснусь, и всё будет нормально.

Я ущипнула себя за руку.

Больно.

Очень.

— Значит, не сон, — констатировала я.

Корова согласно моргнула.

В этот момент рядом раздался мерзкий визгливый смех. Я повернула голову и увидела трёх мальчишек. Они стояли на относительно сухом пятачке метрах в пяти от меня и тыкали пальцами в мою сторону.

— Глянь, глянь! — орал самый мелкий, с грязным носом и дырой на штанине. — Барыня в луже выкупалась! Знать, с похмелья!

— Али немка, — добавил второй, постарше. — Немки все дуры, у них бабы в штанах ходют!

— Вона как вырядилась! — подхватил третий, и они залились таким гоготом, будто я тут не в грязи валялась, а специально для них клоунаду показывала.

Я посмотрела на себя.

И до меня дошло.

На мне были джинсы. Мои любимые джинсы, которые я купила на распродаже всего две недели назад. Сейчас они представляли собой жалкое зрелище, мокрые, в грязи, с каким‑то подозрительным пятном на колене (я надеялась, что это просто грязь). Свитер, связанный бабушкой, превратился в бесформенную тряпку, прилипшую к телу. Кроссовки… про кроссовки лучше вообще молчать. Они чавкали при каждом моём движении, будто пытались проглотить остатки грязи.

А вокруг люди в сарафанах и кафтанах.

Я в джинсах.

В XVIII веке.

— Ну здравствуй, бета‑тест, — сказала я в небо. — Оценка: единица. Разработчикам — двойка. За идею — кол.

Мальчишки продолжали ржать.

— А ну брысь! — рявкнула я, вставая.

Вставание далось тяжело. Ноги разъезжались, жижа противно чавкала, и каждый шаг отдавался в голове новой волной боли. Я наконец‑то выползла на относительно сухой булыжник и отряхнулась. Эффект был нулевой, грязь просто размазалась, оставив на руках коричневые разводы.

Мальчишки, впрочем, не унимались.

— Тятька говорил, что в трактире новых девок привезли! — заорал мелкий. — Может, это одна из их? Вон как вымазалась, бедовая!

— Цыц, — попыталась я применить строгий голос. — Языки прикусите, пока я вам их не отрезала.

Мальчишки на секунду замерли, оценивая угрозу. Потом, видимо, решили, что тётка в странной одежде без оружия не опасна, и снова заржали. Но на всякий случай отбежали подальше, продолжая оглядываться и тыкать пальцами.

Я огляделась в поисках хоть какого‑то ориентира. Улица, на которой я стояла, была довольно широкой. Вдалеке виднелась какая‑то башня, в другую сторону — шпиль, похожий на церковный. Вдоль дороги тянулись лавки, какие‑то товары, вываленные прямо на прилавки: связки лука, горшки, куски ткани. Торговки с пирожками махали руками, зазывая покупателей. Мужик с рыбой громко расхваливал свой улов: «Свежайшая! Только с утра из Невы!»

Воздух был наполнен запахами: дымом из печных труб, свежевыпеченным хлебом, навозом и чем‑то старинным. Где‑то вдали слышался стук колёс, крики торговцев, ржание лошадей.

И вдруг я услышала звук.

Стук копыт. И громкий крик:

— Пади! Пади, кому говорят!

Я обернулась.

Прямо на меня неслась карета. Огромная, чёрная, запряжённая четвёркой лошадей. Кучер на козлах орал как резаный и даже не думал притормаживать.

Я дёрнулась в сторону. Поздно.

Карета пронеслась мимо в сантиметре от моего локтя, и колесо с размаху влетело в ту самую лужу, из которой я только что выползла.

Грязевое цунами накрыло меня с головой.

Я стояла посреди улицы, с ног до головы облепленная коричневой жижей, и смотрела вслед уносящейся карете. Из окошка высунулась чья‑то физиономия, холёная, с бакенбардами, и крикнула что‑то неразборчивое, но явно не комплиментарное.

Мальчишки попадали на землю от смеха.