Страница 69 из 71
— Давай я помогу. Всю жизнь ты несла очень тяжелый груз, одновременно ненавидя отца и желая оправдать, потому что в голове просто не укладывалось, что родной человек мог совершить такое. Этот вечный внутренний спор может свести с ума кого угодно, но рано или поздно приходится остановиться на каком-то одном варианте, просто чтобы жить стало чуточку легче. Ты выбрала единственно верный в этом случае: убийца должен быть наказан. Но идти в полицию спустя тридцать лет, не имея к тому же никаких доказательств, побоялась, ведь в лучшем случае тебя подняли бы на смех, а то и вовсе привлекли за сокрытие фактов. Однако мысль, что отец не понес никакого наказания за смерть коллеги, не давала покоя. Ты винила себя, и это чувство буквально съедало изнутри.
Тамара слушала меня не дыша, и я продолжила, догадавшись, что моя гипотеза оказалась близка к истине.
— И тут в деревне появляется человек, искренне стремящийся разобраться в этой истории, более того, подбирается все ближе к разгадке. Желая подставить собственного отца, для которого вскрывшаяся правда станет приговором, ты убиваешь Рогова, чтобы навести следствие на мысль, что тот, кто расправился тогда с Киселевым, наиболее заинтересован в кончине любопытного журналиста.
Тамара сглотнула.
— Но почему бы просто не дать довести тому дело до конца, откопать кости, тем более что вы знали о том, что часы с большой степенью вероятности ваш отец обронил, закапывая тело Киселева, раз они за тридцать лет не были найдены? – спросила Ленка с недоумением. – Вот и получилось бы, что ваш родитель понес бы наказание за смерть бригадира, а невинный человек остался бы жив..
Тамара расхохоталась, заставив подругу вмиг замолчать.
— Да потому что тридцать лет прошло, деточка! Какое наказание? О сроке давности слышала что-нибудь? Если нет – вон, у друзей своих спроси. Ну повесили бы клеймо убийцы, и что? Он в Сосновке давно не живет, а в городе никому дела нет. Там и похуже люди по улицам бродят.
— А тут свежая смерть и вполне реальный срок для вашего родителя, – закончил ее мысль Корнеев. – Пусть и за другое убийство.
Женщина зло усмехнулась, и моя жалость потихоньку начала уступать место негодованию.
— Вы мало интересовались жизнью отца и не в курсе, что в ночь убийства он находился в больнице с приступом тахикардии, о чем у нас есть справка.
Дмитрий пополнил бумаги на стойке еще одним документом.
— А также, Тамара Петровна, от орудий убийства лучше избавляться более тщательно, а не закидывать в пруд, надеясь, что вода все смоет. Ножницы застряли в камышах и прекрасно сохранили все отпечатки.
Ленка почесала нос, явно колеблясь, но все-таки спросила:
— Не понимаю, если вы хотели подставить отца, почему изъяли из архива заметку и фото, на котором, как я полагаю, он присутствует? – Она вопросительно посмотрела на Егора, ища подтверждения своему предположению.
Тот коротко кивнул.
— Не вынула и вернула на место, а добавила. Наверняка все это до того момента хранилось у нее дома, а теперь, ожидая, что материалами рано или поздно заинтересуются Дмитрий Евгеньевич с Егором, добавила подсказок.
— Одно не могу взять в толк, – почесал затылок Егор. – Откуда у вас ботинки отца, если он много лет как уехал из Сосновки?
— Не все вещи он вывез, – вздохнула Тамара. – Ботинки эти валялись в сарае.
— Кто же знал, что пригодятся, да? – хмыкнул Корнеев. – Только вот отвезти их в город и подбросить в дом сестры после убийства не успели. Непростительная неосмотрительность.
Корнеев медленно убрал фотографии обратно в папку.
— Тамара Петровна, – сказал он, и голос его стал совсем официальным, – вам придется проехать с нами.
Она кивнула, будто сопротивляться у нее закончились силы еще на словах про двенадцатилетие.
Но когда Егор шагнул ближе, она вдруг повернулась ко мне.
— Твоя бабушка, – сказала она тихо. – Она ведь поняла раньше меня, правда?
— Если ты о карте, то она просто ткнула пальцем в небо, желая избавиться от назойливого гостя.
О найденном в огороде кладе я, разумеется, решила умолчать.
Ленка внимательно смотрела, как Тамара берет сумку, как машинально поправляет стопку газет на краю стола, как оглядывает комнату, в которой, наверное, провела полжизни, охраняя не книги даже, а паузу между правдой и ее оглашением.
Уже в дверях Тамара обернулась к Корнееву:
— Вы ведь понимаете, что мой отец тогда убил Киселева не из ярости одной. Он боялся.
— Снова пытаетесь его оправдать? – усмехнулся тот.
В женщине, похоже, и по сей день продолжали бороться два противоречивых желания, две правды. Истина же, как водится, наверняка была где-то посередине.
— Не знаю, – ответила она обреченно. – Я уже ничего не знаю.
Когда они вышли, в библиотеке остались только мы с Ленкой и запах старой бумаги.
Подруга первой нарушила молчание:
— Вот теперь мне точно нужен чай. И, возможно, психотерапевт.
Я села на ближайший стул, потому что ноги вдруг стали ватными.
За окном Корнеев помогал Тамаре сесть в машину. Без резкости и лишних движений, даже бережно. Как будто арестовывал не убийцу, а человека, который слишком долго жил внутри чужого преступления и в конце концов сам туда сорвался.
— Знаешь, что самое мерзкое? – тихо сказала я.
— Что?
— Она ведь не лгала, когда говорила, что отец ей жизнь испортил, просто решила, что это дает ей право погубить чужую.
Ленка прислонилась к полке и кивнула.
Я подняла с пола упавший со стеллажа журнал, машинально сунула его обратно и вдруг заметила, как аккуратно подписаны папки, как тщательно все разложено по местам.
Мы вышли следом.
На крыльце меня ждал Корнеев, Егор уже сел за руль. В машине был виден бледный профиль Тамары. Несчастной женщины, которая не сумела совладать с детской травмой.
— Это еще не конец, – сказал Дмитрий Евгеньевич. – По старому делу будем поднимать все, что осталось. По нынешнему – оформлять признательные показания, проверять, добирать.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Вы сегодня были молодцом. Спасибо вам за помощь, Марина.
Ленка, услышав это, немедленно оживилась:
— А меня вы за что-нибудь похвалите?
— Вы, Елена, – сказал он, – удивительным образом умеете одновременно мешать и приносить пользу.
— Наконец-то адекватная оценка моих талантов, – гордо заявила она.
Тамара в машине не обернулась ни разу, она застыла, словно памятник. Памятник тому прошлому, которое сегодня ее наконец отпустило.