Страница 67 из 71
— Это ловушка? – спросила она.
Затем как-то натужно рассмеялась, и вот тут я отчетливо поняла, что она устала. Не сегодня, не за последнюю неделю, полную событий, а будто гораздо раньше. Просто до того это удавалось подавлять дисциплиной, а теперь и она дала трещину.
— Мой отец не чудовище, – сказала она вдруг. – Слышите?
Прозвучало это как-то неуверенно, будто женщина сомневалась в собственных словах.
— Киселев бы поспорил, – заметил Корнеев.
— Этот полез туда, куда не надо было, – резко ответила она. – Тогда все так жили, все крутились как могли, списывали, договаривались, если хотите. А тут бригадир решил стать совестью колхоза.
— И за это его убили? – спросила я.
— Мне почем знать?
Она опустила глаза на стойку.
Корнеев подошел к ней и не торопясь разложил перед ней снимок часов, найденных среди костей, фото, которое мы с Ленкой умыкнули из библиотеки, отпечаток ботинка, который был обнаружен возле тела Рогова.
Тамара смотрела на копии так, будто они были сделаны не сегодня, а много лет назад и все это время просто ждали, когда их наконец положат перед ней на стол. Она не притронулась ни к одному листу. Только медленно подняла глаза на Корнеева.
— И что? – спросила она тихо. – Вы хотите, чтобы я удивилась?
— Я хочу, – так же спокойно ответил он, – чтобы вы перестали делать вид, будто это все не имеет к вам отношения.
— Ко мне? – она горько усмехнулась. – Или к нему?
Корнеев не отводил взгляда.
— Начните с того, что вам самой не противно отрицать.
Тамара посмотрела на фотографию часов, и в этом взгляде было что-то страшнее самого громкого крика.
— Вы их узнали, – спокойно сказал Корнеев без вопросительной интонации.
Она взглянула на него так, словно только сейчас вспомнила, что мужчина тоже находится в комнате рядом с ней.
— Конечно, узнала, – ответила Тамара после паузы. – Это часы моего отца.
Ленка шумно втянула воздух, но, на мое счастье, промолчала.
Женщина опустилась на стул и вдруг стала выглядеть старше лет на десять.
— Я долго думала, что, может быть, ошиблась, – сказала она, глядя в стойку. – Что детская память – вещь ненадежная, что я накрутила себя потом. На фоне слухов и многочисленных разговоров. Помню, как мать плакала и как отец запил после этого сильнее прежнего.
— После чего? – мягко спросил Корнеев.
Признаться, таким я видела его впервые.
Она не сразу ответила, губы ее дрогнули.
— В день моего двенадцатилетия, – произнесла Тамара наконец. – Это было вечером, после того, как гости разошлись. Я помню, потому что мать еще ругалась, что я шатаюсь где ни попадя и испачкаю платье, велела переодеться, но мне так хотелось подольше побыть именинницей.
Она закрыла глаза, и голос ее стал глуше, будто доносился не из комнаты, а из того самого дня.
— Я побежала к амбару, там всегда было интересно, одинаково маняще и устрашающе одновременно. Рядом лес, пруд – все видно и одновременно ничего. И тогда на подступах я увидела отца, да не одного, он ругался с Киселевым. Я тогда уже знала, что эти двое не ладят, по обрывкам родительских разговоров в кухне, когда те думали, что мы с сестрой уже спим.
— Вы уверены, что это был Киселев? – спросил Корнеев.
— Уверена, – отрезала Тамара. – В деревне все друг друга знают, даже дети. А уж если двое мужиков орут так, что слышно через поле, – тут и слепой разберет, кто с кем.
Она сглотнула.
— Они сначала просто кричали, я и слов-то не помню, только обрывки фраз про деньги и про учет. Про то, что кто-то кому-то все испортит. Потом послышался страшный звук, – Тамара закрыла лицо руками. – Будто отсыревшие дрова рубят. И после этого я слышала только голос отца. Тогда, ребенком, я еще подумала: и что это Киселев, которому только дай волю поразглагольствовать, замолчал.
Все мы смотрели на женщину с разными мыслями, но одинаковыми эмоциями: смесью жалости, злости и осуждения.
— И вы никому не сказали, что это видели? – уточнил Егор.
Тамара усмехнулась – устало, почти беззвучно.
— Я была двенадцатилетней дурой, испугалась и убежала домой, в комнату к сестре. А ночью встала, чтобы налить воды, и слышала, как мать в комнате спросила у отца: «А где часы, Петь?» Он сначала ничего не ответил, а потом я услышала, как что-то разбилось. Должно быть, швырнул пивную кружку о пол или, еще хуже, о стену.
Корнеев чуть подался вперед.
— И тогда вы поняли?
— Нет, – замотала головой Тамара. – Тогда я только испугалась еще сильнее. А потом пошли разговоры, что Киселев исчез, мол, запил и ушел. Что видели его где-то на станции, а кто-то и вовсе в лесу у болот. Будто бы он давно хотел все бросить.
А я помнила свой день рождения, их спор у амбара и то, как Киселев резко замолчал. К тому же эти дурацкие часы, которые мать искала так, будто уже знала, что без них все станет хуже.
Помню еще, что наутро она ругалась на отца за то, что тот, забивая поросенка, запачкал новые рабочие брюки, а мне так хотелось кричать, громко, чтобы все слышали, что свинья пострадала не одна.
Она снова посмотрела на фотографию, а в библиотеке стало тихо до звона в ушах.
— Значит, – медленно подвел итог Корнеев, – вы с детства знали, что отец может быть причастен к смерти Киселева.
— Я знала достаточно, чтобы всю жизнь этого бояться, – ответила Тамара. – И слишком мало, чтобы кто-то принял мои слова на веру.
— Но Рогов подошел к этому слишком близко, – сказала я.
Она перевела на меня взгляд, и в нем не было ни раздражения, ни высокомерия, только ощущение безысходности.
— Да, – сказала она. – Сначала я не поняла, что именно он ищет. Еще один приезжий любитель баек о кладе, видала я таких, им подавай купца, сокровища, горы золотые. Одни послушают, повосхищаются да уедут, но этот не уехал.
Корнеев молчал, но его ровный, спокойный взгляд говорил сам за себя.
— Он стал просить подшивки, – продолжила Тамара. – После того как на глаза ему попалась заметка о пропаже Киселева, выспрашивал подробности, интересовался архивом, сотрудниками. Я сначала думала, что он просто умничает, а потом он спросил про моего отца. Фамилия-то у меня по мужу Андреева, видно, не успел смекнуть, что родня я Панковым.
Она встала, прошла к окну, обняла себя за плечи.
— После этого я поняла, что все вот-вот всплывет, не через год, не когда-нибудь, а со дня на день. Он уже не в клад играл. Рогов вытягивал наружу старую историю, а вместе с ней – отца. И мать, и меня, все, на чем я жила, то, что столько лет замазывалось словами – мол, уехал, утоп, сгинул, но я-то знала.