Страница 9 из 92
— Твой отец сказал, что он хороший человек, — наконец произнесла она, сжимая сложенный платок обеими руками. — Да. Очень хороший человек. Я знаю, мы всё сделали правильно.
Она кивнула, скорее самой себе, чем Лиссене, и в этом жесте было что-то странное. Не то чтобы злое.
Просто… необычное.
***
Следующие несколько часов пролетели быстро.
Отец с братьями были на охоте, а Лиссена осталась дома с матерью, готовясь встретить человека, которому суждено было вскоре стать её мужем.
Большинство девушек выходили замуж куда моложе нее — в основном, лет в шестнадцать, — но отец ждал. Он хотел должным образом обеспечить их будущее, а с зелеными глазами Лиссены и её миловидным личиком это было более чем возможно. Этот рыцарь — Каан, как она слышала, — долгие годы провел на войне. Он дал их народу имя, которым можно было гордиться. У него были монеты, земли и репутация. Лиссена побаивалась, но не слишком. Она знала, что отец никогда бы не солгал.
— У тебя такие густые волны, милая, — пробормотала мать, тихонько покашливая и осторожно проводя гребнем по волосам Лиссены. — В молодости у меня были такие же волосы. Твой отец однажды собрал их в ладонь и сказал, что у наших детей будут такие же. И он оказался прав.
Лиссена улыбнулась своему отражению в зеркале с деревянной рамой, украшенной резьбой в виде вьющихся лоз. Она любила это зеркало. Его рама была такой же светлой, как и её волосы.
Лиссена с матерью сидели в её комнате — принадлежавшей только ей одной, — в то время как братья делили большую комнату по ту сторону коридора. Она всегда была маленькой принцессой для своих родителей. В этот тихий миг она чувствовала это сильнее, чем когда-либо.
Её волосы мягкими волнами спадали на спину, отливая цветом свежескошенной пшеницы. Обычно за лето солнце осыпало веснушками её нос и щеки. Но в этом году она не работала в полях. Это лето было отведено для другого. Оставлено для подготовки.
Для встречи с её рыцарем.
— Как думаешь, этот рыцарь добрый? — спросила Лиссена, перекидывая расчесанную половину волос через плечо, пока мать принималась за остальную часть.
В комнате было тихо, если не считать тихого поскребывания гребня и слабого потрескивания нескольких зажженных свечей. Мать уже оттерла ей спину до блеска. Чтобы та «светилась», как она выразилась. Сегодня вечером Лиссена должна выглядеть безупречно.
— Да, так и есть, — сказала наконец мать. — Добрый человек. Просто… закаленный войной.
Она говорила медленно. После этих слов последовала пауза — крошечная тишина, заставившая Лиссену задуматься, не волнуется ли и её мать. Возможно, она тоже молилась, как и Лиссена, чтобы всё прошло хорошо.
Лиссена верила, что так оно и будет. Иначе и
быть
не могло.
Последние несколько месяцев мать кормила её больше обычного. Наваристые похлебки, медовый хлеб, сухофрукты, вымоченные в сладком вине. Она набрала ровно столько веса, чтобы казаться более округлой и пышной. В их деревне мягкость форм считалась признаком здоровья — признаком того, что о горячо любимой дочери заботится семья.
Это была своего рода любовь, выражавшаяся в жареном мясе и добавках, а еще в том, как отец улыбался и подначивал её доедать всё до последнего кусочка.
Он даже принес ей ткань на новое платье, хотя у них едва ли водились лишние деньги. В тот вечер мать добавила в воду для купания розовое масло. Вот уже несколько недель Лиссена отмачивала руки в меду и молоке. Роскошь, которую они нечасто могли себе позволить.
Она была благодарна, невероятно благодарна. За то, что ей уделяли так много внимания.
И ей нетерпелось с ним познакомиться.