Страница 10 из 92
Глава 9
Глава вторая
Пятое Пламя
Лиссена
Лиссена стояла не шелохнувшись, опустив руки вдоль тела, пока мать завязывала на её спине белое платье. Ткань была мягкой и невесомой, тоньше всего, что она когда-либо носила. Её волосы, свежерасчесанные и всё ещё влажные после купания, рассыпались свободными волнами до самой поясницы.
Мать шагнула вперед и осторожно уложила на макушке Лиссены белое шелковистое украшение для волос. Оно спадало, словно лунный свет, закрепленное простой перламутровой заколкой — фамильной реликвией, когда-то принадлежавшей ей самой.
— Вот так, — прошептала мать. — Ты выглядишь в точности как я в тот вечер, когда твой отец выбрал меня.
Прежде чем Лиссена успела ответить, до них донесся стук сапог о землю. Послышались голоса, и снаружи долетел взрыв смеха.
— Они вернулись, — выдохнула она, и сердце её подпрыгнуло. Не дожидаясь разрешения, она подобрала юбки и босиком побежала к входной двери.
Солнечный свет на мгновение ослепил её, но затем она увидела отца и всех пятерых братьев, только что вернувшихся с охоты.
Её старшие братья, Корен и Дамин, шли впереди. Широкоплечие и улыбающиеся, каждый из них нёс на поясе связку кроликов; тушки раскачивались в такт шагам, а уши болтались, как маленькие маятники. Вместе с отцом они несли крупного оленя, каждый ухватился за ногу, волоча животное втроем. Голова и грудь оленя тащились по земле, а мех на боку потемнел от крови.
На пороге трое её младших братьев — Хейл, Ренн и Вос — согнулись пополам, тяжело дыша, словно это они дотащили остальной вес оленя от телеги до дома. Теперь они опирались на колени, со лба катил пот, лица раскраснелись, но они улыбались до ушей.
— Лиссена! — крикнул Хейл, его голос срывался от радости и напряжения. — Мы добыли самого большого!
— И всё для тебя! — крикнул Дамин, торжествующе поднимая свою связку кроликов.
Она рассмеялась и бросилась вперед, обвив руками отца как раз в тот момент, когда он бросил оленя на край ступенек. От него пахло сосной, потом и кровью. Его руки, грубые и сильные, должны были обнять её, как и всегда, но в этот раз он отстранился, чтобы взглянуть на неё.
— Ты готова, — сказал он, отступая на полшага назад.
Его взгляд смягчился, когда он окинул её фигуру в белом.
— Ты… прекрасна.
Лиссена покраснела, но улыбнулась.
— Мама сделала меня красивой, — прошептала она.
— Нет, — ответил отец, целуя её в лоб после того как вытер пот со лба рукавом. — Мы просто помогли тебе засиять.
Мальчишки собрались вокруг них, их голоса сливались воедино: они подшучивали и хвастались, кто кого подстрелил. Лиссена стояла среди них, и сердце её было переполнено.
— Позвольте мне помочь с готовкой! Здесь столько еды, — предложила она.
Но отец покачал головой.
— Ты чиста и готова. Я освежую дичь, а твои братья помогут. — Затем он повернулся к матери: — Дорогая, приготовишь её для нас?
И Лиссена, и отец посмотрели на нее. Мать кивнула.
Пока звуки голосов и смех эхом разносились из главной комнаты, где работали мужчины, Лиссена ускользнула. Её комната, более спокойная и тихая, приветливо встретила её. Свет начал меняться, день клонился к вечеру, и золотые лучи лились сквозь окно, смягчая очертания уходящего дня.
Она закрыла за собой дверь и подошла к небольшому столику у окна. Ставни были открыты, и по комнате гулял легкий ветерок, шевеля края сложенной ткани на комоде.
Она опустилась на колени.
Возле окна стояли пять свечей, расставленных полукругом. Она всегда держала их там — пять пламен для пяти богов. Пять тонких восковых столбиков, все использованные, кроме одного. Пятый оставался целым. Всегда целым.
Она чиркнула кремнем и зажгла первую.
— О величайший Калос, — прошептала она, глядя, как фитиль схватывается и расцветает светом. — Даруй нам крепкий урожай и полные корзины. Пусть олени будут сытыми, чтобы их мясо было жирным. Пусть наши деревья приносят плоды без гнили.
Вторая свеча вспыхнула с тихим хлопком.
— Величайший Лейир, пусть этот дом остается богатым. Не только монетами, но и миром. Пусть ни голод, ни горечь не коснутся нас в эту пору.
Затем третья.
— Дженар, хранитель костей и дыхания, пусть не болят руки моего отца, пусть мои братья быстро исцеляются, пусть никто из нас не заболеет в грядущие холодные месяцы.
И четвертая.
— Сиваар. О, Сиваар, — прошептала она более нежно. — Сегодня вечером я прошу о чем-то маленьком и глупом: пусть он улыбнется мне. Пусть мой голос не дрогнет. Пусть мои слова будут сладкими, а смех — легким. Дай мне смелости. И немного красоты, если пожелаешь.
Пламя заплясало на четвертом фитиле, окрасив костяшки пальцев Лиссены теплым светом. Затем её взгляд медленно переместился на пятую свечу.
Она снова потянулась к кремню, её пальцы скользнули по его краю, но она не стала высекать искру.
Этому богу никто не молился.
В их книгах для него не было имени. В храме не было статуи. Только пятое пламя, которое хранили по привычке — или, возможно, из страха — перед чем-то, что они никогда не осмеливались назвать.
Она не знала, чем он повелевает. Не знала, слушает ли он. Но он всегда был здесь, словно тень среди света.
На мгновение она задумалась: что будет, если зажечь её? Что, если она прошепчет в то пространство, где должно быть имя? Что, если она попросит о том, чего ей никогда не следует желать?
Но она этого не сделала.
Она позволила тишине окутать себя, словно вуалью, и склонила голову перед четырьмя мерцающими огоньками и одним безмолвным стражем.
***
Раньше Лиссена мало разговаривала с мужчинами. Так, пара вежливых фраз с настоятелем и хранителем храма, разумеется. О, и с тем мужчиной на рынке, который продал им груши. Ей показалось, у него был добрый голос. Или, может, это был торговец луком?
Она не помнила их лиц — лишь смутные отголоски слов, которые едва ли можно было назвать беседой.
С отцом и братьями ей было легко, но это другое. Они были её родными. Они не считались
мужчинами
в том смысле, в каком им станет этот рыцарь. Незнакомец. Муж.
Как она должна разговаривать с мужчиной, которого не знает?
Она снова повернулась к зеркалу и попыталась еще раз.
— Здравствуйте, меня зовут Лиссена, — произнесла она вслух. И тут же поморщилась.
Он уже знает мое имя,