Страница 8 из 92
Глава 8
Глава первая
Молоко и мёд
Лиссена
Они молились пятерым богам.
Калос — бог урожая, Дженар — бог здоровья, Сиваар — бог жизни, Лейир — бог богатства. Был еще один бог, хотя его имя было неизвестно людям, а следовательно, и Лиссене. В свои двадцать три она, как и все, знала, что он существует, но на этом всё и заканчивалось.
Сейчас же, преклонив колени и мягко прижав ладони к груди, Лиссена молилась:
О величайший Калос, умоляю, услышь мою мольбу.
Я клянусь преклонять колени и повиноваться, склонять голову и чтить землю, которую просила тебя благословить.
О величайший Калос, мои слова — ничто пред твоим величием, и всё же я умоляю. Я молюсь.
В семье Лиссены всегда говорили, что, поскольку у неё зеленые глаза, её молитвы принадлежат Калосу. Её братья, рожденные с карими глазами, молились Лейиру.
Дженар и Сиваар были частью их утренних ритуалов. Этим богам, казалось, был безразличен цвет чьих-либо глаз.
Величайший Сиваар, я хотела попросить тебя присмотреть за мной сегодня вечером. Я побоялась предстать пред твоим величием на утренней молитве со своим народом. Теперь, когда я наедине с твоей благодатью и мудростью, я прямо скажу о том, что лежит у меня на сердце. Величайший Сиваар, пусть сегодняшняя встреча пройдет хорошо. Я надеюсь, что этот человек окажется мне по нраву. О величайший Сиваар, пожалуйста, я умоляю тебя.
Помоги мне обрести лучшую жизнь.
Она склонила голову перед темным входом в священную комнату, куда никому не дозволялось входить, а затем медленно поднялась на ноги.
Семена были посажены, подношения сделаны, слова сказаны, а молитвы прошептаны. Она попросила, чтобы урожай взошел.
В этот тихий миг Лиссена чувствовала умиротворение. Не то чтобы радость, скорее — наполненность.
В этом заключалась участь грешников: молиться и молить о прощении до того дня, пока небеса не примут их. А еще участь грешников состояла в том, чтобы просить о милости богов, которые ничего им не должны.
Но сегодняшний день был другим. Сегодняшний день был священным.
А сегодня вечером… сегодня вечером она будет помолвлена.
— Лиссена, милая, ты снова молилась?
Она обернулась на звук мягкого, знакомого голоса. В коридоре стоял настоятель храма, облаченный в белое, как и все настоятели до него, соблюдавшие эту традицию.
Лиссена опустила взгляд. Незамужней женщине не подобало смотреть мужчине в глаза. Разумеется, она могла смотреть на отца и братьев, но другие мужчины были под запретом. Если только ей не давали на это разрешения.
— Да, — пробормотала она, и на её губах заиграла легкая улыбка. — Я просила великого Калоса о хорошем урожае.
Лгать значило грешить. Но она не лгала, а следовательно, не согрешила. Она просто рассказала не всё. В этом не было ничего дурного, пока она не произносила неправду.
Стук кожаной обуви эхом отскочил от каменных стен, каждый шаг раздавался, словно тихая заповедь в храмовой тишине.
По напольной плитке растянулась тень, длинная и угловатая в преломленном свете дня, струившемся сквозь витражные окна.
— Хороший урожай — это важно, не так ли? — спросил настоятель.
— Так и есть.
— А теперь ступай. Тебе ко многому нужно подготовиться, Лиссена.
Она торопливо кивнула. Тонкий лен её шали мазнул по шее, когда она выпрямилась. Её взгляд оставался опущенным, прикованным к мозаичным узорам на полу под ногами. Она поспешила к великим храмовым дверям — высоким, массивным, вырезанным из темного дерева.
— Хорошего дня, Лиссена, — окликнул её вслед хранитель храма, и его голос разнесся эхом в просторах священного места.
— Спасибо, хранитель, — пробормотала она и открыла одну из створок.
Снаружи воздух был теплым и душистым; она почувствовала запах пыли и полевых цветов. Она не поднимала глаз, но её ноги знали дорогу. Когда-то в детстве она спотыкалась о каждый камень и корень. Теперь же она шла уверенно, даже с опущенной головой. Так было проще. Вероятность упасть куда меньше, когда ты проходишь один и тот же путь так много раз.
Солнце стояло высоко, согревая её покрытую голову. Вокруг неё жила и дышала деревня.
Зазвенел молот кузнеца, и она подстроила шаг под его ритм. Где-то дальше по дороге заблеяла коза, а следом послышалось более мягкое мычание коров за деревянной изгородью. С визгом и смехом между крытыми соломой домами носились дети.
Мимо прокатилась телега, стукнувшись одним колесом о камень. Скрип дерева раздался протестующим эхом под тяжестью груза. У колодца вполголоса переговаривались две женщины. Лиссена уловила свое имя, затем повисла тишина. Ветер приподнял край её шали, а постиранное белье захлопало рядом с ними, словно флаги.
— Я слышала, он рыцарь!
— О, должно быть, за него отвалили большое приданое.
— Да, да. Бедная Лиссена.
— Заткнись…
Все знали, что сегодня Лиссена встретится со своим рыцарем.
Боги, она так надеялась, что он хороший человек. Ей хотелось счастливой жизни и хотелось быть счастливой женой.
В полевых цветах, окаймлявших дорогу, жужжали пчелы, а где-то неподалеку лаяла собака. Один раз, затем еще. В воздухе витала мешанина запахов: пекущийся хлеб, дым, пот и сладкая терпкость спелых фруктов. Это был самый обычный день для всех остальных, но не для Лиссены.
Приблизившись к своему дому, Лиссена наконец подняла взгляд. Она поспешила мимо огорода, мимо толстых свиней, хрюкающих у забора, и мимо калитки, где лозы вились, подобно ленивым пальцам. У открытой двери стояла её мать, стряхивая муку с платья и оставляя на ткани бледные хаотичные разводы.
— Давай, Лиссена, заходи! — поторопила её мать, уже поворачиваясь, чтобы провести дочь внутрь.
Лиссена последовала за ней, и дверь мягко закрылась.
— Ты помолилась о сегодняшнем вечере? — спросила мать.
Лиссена кивнула и потянулась снять платок с головы.
— Да. И я была осторожна.
— Кто-нибудь заметил?
— Настоятель и хранитель, мама. Но больше никто.
Она свернула платок и протянула его ей. Мать взяла его рассеянными пальцами; её взгляд скользил по фигуре Лиссены, так и не останавливаясь на лице.
— Не волнуйся, — мягко добавила Лиссена. — Я не лгала.
— Что ты сказала?
— Я просила о хорошем урожае.
— И это не было ложью?
— Нет. Я действительно об этом молилась.
Её мать медленно выдохнула, и напряжение спало с её плеч.