Молитва не Богу

Глава 7

Пролог

Лиссена любила сидеть под своим любимым деревом.

Оно было таким единственным. Дерево росло сразу за полями, где колосилась высокая золотистая трава, а воздух всегда пах согретой солнцем землей и чем-то зеленым. Ствол слегка кренился набок, а ветви тянулись ввысь, словно пытаясь удержать небо. В его тени мир становился мягче. Сюда мало кто забредал. Это место не подходило для работы или повседневных забот и находилось слишком далеко от тропы, чтобы быть удобным. И поэтому оно стало принадлежать ей.

На этом тихом клочке земли Лиссена могла просто быть.

Ей не нужно было говорить, преклонять колени или пытаться казаться меньше. Ей не приходилось выслушивать правила, таскать корзины или молиться под чьим-то пристальным взглядом. В одиночестве не на кого было производить впечатление, некого было разочаровывать. Она могла вытянуть ноги на земле, чертить пальцами круги в пыли и напевать себе под нос, не заботясь о том, пристойно ли звучит ее голос.

Не было нужды склонять голову, когда над тобой никого нет.

Для Лиссены всё было предельно просто: ты не преуменьшаешь себя ради того, кого здесь нет.

Она усвоила это рано. Не то чтобы через боль, скорее через присутствие. Или его отсутствие.

Часто маленькая Лиссена оставалась одна по причинам, которые не всегда понимала. Пятеро ее братьев, шумные и непоседливые, всегда держались вместе: постоянно толкались, боролись и дразнили друг друга с той грубоватой привязанностью, которую позволялось проявлять мальчишкам. У них была своя орбита, и Лиссена не была ее частью.

Мать, если не готовила и не штопала, всегда находилась рядом с отцом. Она существовала в тихом пространстве между его словами и настроениями, скрепляя всё воедино. Там была любовь, Лиссена это видела. Но эта любовь оставляла мало места, чтобы туда могла шагнуть она.

Поэтому Лиссена научилась любить собственное общество.

Она бродила по деревенским тропинкам в неурочные часы, срывала цветы, названий которых никогда не знала, и выкладывала из камней узоры, понятные только ей одной. Она умела заплетать волосы без чужой помощи, молча зашивать подол и проглатывать вопросы, которые не знала, кому задать.

Она никогда не голодала. Отец об этом заботился. Она никогда не ходила без обуви, без шали или без сладостей в праздничные дни. Семья любила ее — в этом она была уверена, — но порой эта любовь напоминала взгляд на теплый дом через окно с улицы. Ты видишь, как он светится. Знаешь, что он там есть. Но тебя не всегда приглашают внутрь.

И всё же… она была счастлива.

Это было не то счастье, что взрывается хохотом или пляшет у костра, а нечто более тихое. Мягкое, стойкое умиротворение, жившее в крошечных повседневных ритуалах: в том, как отец трепал ее по волосам, когда она проходила мимо; в редких случаях, когда братья звали ее посмотреть на свои спарринги или поиграть в найденной ими новой пещере; в том, как мать перед сном нежно расчесывала ей волосы, даже если мысли ее витали где-то далеко. Это не были широкие жесты. Но их хватало, чтобы убедить маленькую девочку в том, что она желанна, пусть и не всегда понята.

Семья из восьми человек, в которой все выглядят счастливыми, показалась бы ложью, если бы вы нк были богаты — а они богаты не были.

У них было мясо, но нечасто. У них водились монеты, но не столько, чтобы пускать их на ветер. Ее платья были поношенными, но заштопанными. Одеяла — тонкими, но теплыми. Любовь была, но иногда она была уставшей.

И всё же Лиссена росла в уверенности, что ее любят. Для ребенка этого было достаточно.

Возможно, именно поэтому предательство ранило так сильно: это было не как удар по лицу, а как мягкое стирание из жизни.

Потому что любовь, которая учит тебя быть в одиночестве, не из тех, что учят тебя быть в безопасности.