Молитва не Богу

Глава 44

Глава тридцать седьмая

Под солнцем

Эревос

Рынок был полон людей.

Эревос наслаждался питанием эмоциями — привкусом зависти, теплым цветением радости, металлическим пульсом страха и сладостью преданности, — но шум был совершенно иным делом.

Эмоции были пропитанием.

Шум был вторжением.

Голоса накладывались друг на друга: торговцы выкрикивали цены, дети визжали, снуя между прилавками, скот блеял в знак протеста, когда грубые руки дергали за веревочные недоуздки. Деревянные колеса скрипели по неровному камню, подкованные железом копыта отбивали о землю нетерпеливые ритмы, а где-то неподалеку слишком громко смеялся человек, и этот звук раскалывал воздух, словно трескающееся дерево.

Одной из вещей, которые он предпочитал, была тишина.

Истинная тишина, подобная той, что царила в Пустоте, где безмолвие означало не отсутствие, а глубину, где неподвижность была густой, осмысленной и не нарушаемой бессмысленной болтовней. В человеческом мире тишина существовала лишь в предрассветный час, в затаенном между признаниями дыхании, в паузе перед ударом клинка.

К несчастью для Эревоса, сейчас был полдень.

Солнце стояло высоко над деревенской площадью, его свет ослепительно отражался от соломенных крыш и побеленного камня. Прилавки выстроились на открытом пространстве кривыми рядами, холщовые навесы слегка провисали под тяжестью дневного света, рулоны крашеной ткани покачивались рядом со связками сушащихся трав и гирляндами чеснока.

Неподалеку от колодца стоял стол мясника; куски красного мяса влажно поблескивали, пока мухи собирались над ними спиралями, а рядом, перекрикивая гул, надрывался торговец рыбой, поднимая вверх серебристые тушки, ловившие солнце, словно сверкающие лезвия.

Люди задевали друг друга без раздумий и извинений: ткань терлась о ткань, сталкивались плечи, звенели монеты, переходя из одних скользких от труда рук в другие. Раздражение от торгов из-за цен, гордость за удачную сделку, голод, нетерпение, мимолетное влечение и подозрительность.

Всё это было в изобилии.

Это было хаотично и громко.

Я добуду успокаивающую мазь

, — подумал он, скользя из одной тени в другую; его фигура растворялась и обретала форму вновь в узких зазорах, куда не проникал свет. Но где ему найти подобную вещь? По правде говоря, он желал заполучить много, достаточно, чтобы его певчая птичка никогда не испытывала недостатка даже в малейшем комфорте, достаточно, чтобы она больше никогда не чувствовала саднящей боли без лекарства, уже ожидающего в его руке.

Ему следовало спросить ее.

Терпение

, — напомнил он себе.

От одного прилавка к другому Эревос искал, оставаясь невидимым, дрейфуя сквозь тени, отбрасываемые навесами и повозками, прислушиваясь к отрывистым разговорам между торговцами и покупателями, изучая банки с сушеными травами, пучки кореньев и маленькие глиняные горшочки, запечатанные воском. Он нашел настойки от кашля, мази от ожогов, порошки для усмирения дрожи в руках, однако ни на чем не было четких указаний, что оно способно успокоить ту самую боль, которую он стремился облегчить.

В его разуме возникла идея. Если он пойдет на запах спаривания, то непременно найдет и связанное с ним лекарство.

Там, где люди совокуплялись, найдутся и снадобья.

Поэтому он переключил свое внимание со зрения на обоняние, с шума на более тонкие течения под ним, и позволил себе просеять густой от пота, скота и бродящего зерна воздух, пока не обнаружил запах возбуждения.

Он двинулся за пределы рыночных прилавков, к возвышающимся над ними домам, к их верхним этажам, и внимательно прислушался в поисках ритма бьющейся о плоть плоти, неровного дыхания и натужных, дрожащих звуков, которые Лиссена называла «стонами».

Запах привел его к зданию, которое он распознал как таверну — место, где люди потребляли горькие жидкости в пугающих количествах и становились всё громче с каждой опустошенной кружкой. Разумеется, то, что он искал, должно было находиться в самом шумном месте.

Оставшись почти без выбора и с еще меньшим запасом терпения, Эревос скользнул сквозь тень под телегой торговца и вынырнул в полутемном заднем коридоре самой большой таверны в деревне; воздух внутри был тяжелым от эля, дыма и густого, влажного душка тел, набившихся слишком плотно.

По мере его продвижения по узкому коридору звуки усиливались — низкие стоны и влажный ритм движений, — а запах возбуждения сгущался, пока не осел на задней стенке его горла.

Там, за едва прикрытой на задвижку дверью, находились двое людей.

Самка стояла обнаженной на половицах, вжимаясь коленями в истертое дерево; ее рука обхватывала член морщинистого самца, чье лицо было покрыто густыми, неравномерными клочьями волос. Ее спина выгнулась вперед, когда она наклонилась к нему, приоткрывая губы и направляя его себе в рот.

— М-м... какой у вас толстый член, хозяин, — прошептала женщина, прежде чем протолкнуть этот самый член за свои губы.

Эревос замер.

Во-первых, теперь он увидел, как выглядит человеческий член, и он был далек от того, чтобы называться толстым. Во-вторых, этот конкретный член никогда не вызвал бы необходимости в мази.

Медленная, широкая ухмылка расползлась по его лицу, острые зубы на миг сверкнули в полумраке, и веселье заструилось сквозь него.

Люди преувеличивали.

Люди лгали даже во время спаривания.

И всё же он пришел сюда с определенной целью.

Снова растворившись в тени, Эревос проскользнул под кровать, а затем в соседние комнаты, обыскивая полки и сундуки, осматривая маленькие баночки и сложенные ткани в поисках хоть какого-то намека на успокаивающий бальзам.

Он ничего не нашел.

Эревос искал дольше, чем намеревался, перетекая из комнаты в комнату, от шкафа к сундуку, с растущим недовольством осматривая глиняные горшочки и сложенное белье, но нигде не находил нужной ему мази, нигде не было баночки с четкой пометкой для успокоения саднящей плоти. Он отсутствовал слишком долго.

Его певчая птичка была одна.

Он покинул затхлые коридоры очередной таверны и вернулся на свежий воздух, позволяя залитому солнцем хаосу деревни вновь окатить его, пока он обдумывал более действенный подход.

Если спаривание не привело его к мази, возможно, приведет материнство.