Молитва не Богу

Глава 43

Глава тридцать шестая

Пузырьки предательства

Лиссена

Лиссена проснулась не сразу, а скорее медленно вынырнула из сна; ее сознание пробуждалось сквозь тепло, легкую ломоту и тяжесть сильных рук на бедрах, пока она не осознала, как прогнулся матрас под весом Эревоса.

Она не открывала глаз.

Не потому, что всё еще спала — хотя изнеможение действительно въелось в кости, — а скорее потому, что в ее разуме укоренилось любопытство, и она отказывалась его отпускать.

Эревос считал, что ей нужен отдых. Он гладил ее по волосам, пока ее дыхание не выровнялось, и оставался рядом еще долго после того, как ее конечности бессильно обмякли на нем. Он не собирался уходить, пока она не уснет.

По крайней мере, он так думал.

Сквозь опущенные ресницы она уловила момент, когда он наконец пошевелился. Она подавила желание подглядеть, посмотреть, как бог готовится шагнуть между мирами, увидеть, растворяется ли он в дыму или разрывает сам воздух, но знала: стоит ей хоть немного дернуться — и он заметит. А она была полна решимости раскрыть его секреты на своих собственных условиях.

Лишь когда комната погрузилась в более глубокую тишину, когда тепло рядом с ней рассеялось настолько, что прохладный воздух скользнул по ее обнаженному плечу, она позволила себе открыть глаза.

Она потянулась, выгнув спину и закинув руки за голову, и из ее горла вырвался тихий звук от тянущего ощущения между ног и ноющей боли, расцветшей в бедрах. Она была уставшей, бесспорно; ее тело было истощено так, что умоляло еще об одном часе под одеялом, но под этой усталостью она чувствовала трепет от того, что планировала нечто, чего он не ожидал.

Если он отправился на рынок один, то она последует за ним.

Если он намеревался охранять свои тайны, то она их раскроет — хитро, с улыбкой на губах.

С решительным выдохом Лиссена откинула сотканные из тени одеяла и встала с кровати. Ее совершенно не заботила собственная нагота, пока воздух скользил по коже и заставлял твердеть соски, а тепло всё еще цеплялось за внутреннюю сторону бедер. Было нечто опьяняющее в том, чтобы свободно передвигаться по этому дому без сковывающей и ограничивающей ткани, в том, чтобы чувствовать себя абсолютно открытой в месте, где никакие глаза не осуждали и никакие голоса не шептали, что женщина обязана прикрываться ради приличия.

Пол радушно принял ее босые ноги, и она пересекла комнату, направляясь к шкафу, который Эревос создал для нее. Его дверцы едва заметно пошли рябью под ее прикосновением, прежде чем распахнуться, открывая ряды платьев, сотканных из тени и мерцания.

Она замерла, любуясь ими так, как можно любоваться сокровищницей.

Ткани глубоких полуночно-черных и винно-черных оттенков ниспадали рядом с более мягким черным, который светился, словно залитый лунным светом дым.

Лиссена всегда думала, что любит день, но оказалось, что ночь она любит больше. При этой мысли она улыбнулась.

Она провела кончиками пальцев по нарядам, наслаждаясь тем, как они отзывались: материал, поначалу прохладный, согревался под ее кожей, скользя по костяшкам, словно живой шелк.

Если она намеревалась выйти за пределы этого дома — отважиться пойти на рынок Пустоты, — ей понадобятся ее костюм и маска, те плотные слои, что скрывали ее фигуру и делали ее чем-то менее узнаваемо человеческим, чем-то, что могло бы незаметно идти рядом с богом. От этой мысли ее губы снова изогнулись; в маскировке был свой азарт, в том, чтобы вжиться в роль, позволяющую ей наблюдать, оставаясь незамеченной.

И всё же, под этим костюмом...

Ее взгляд медленно опустился на собственное тело, и в глазах промелькнуло веселье.

Было неоспоримо восхитительно не носить нижнего белья.

Наконец она выбрала платье — темнее пролитых чернил, но прошитое легким перламутром, который переливался, ловя плывущий свет, — и надела его через голову, позволив ему скользнуть по плечам и груди, по талии и бедрам. Ткань легла на кожу, и под ней не было ничего, что могло бы приглушить это ощущение.

— Как чудесно непристойно, — прошептала она самой себе, разглаживая материал на бедрах, наслаждаясь этой свободой, отсутствием тугих поясов, шнуровок и жесткого льна, которые когда-то впивались в ее кожу от рассвета до заката.

Она поправила платье и в этот момент заметила... Белое.

Не мерцающее, не живое от тени, а простое, мягкое и очень человеческое. Ее деревенское платье.

Ткань цвета слоновой кости казалась простой на фоне роскоши окружающих нарядов; его скромный вырез и рукава напомнили ей о другой жизни, о другой версии ее самой, которая когда-то верила, что подобное платье — венец красоты.

— Это платье, наверное, купили на деньги, которые отец получил за мою жизнь, — произнесла она, и горечь в ее голосе была такой густой, что она почти чувствовала ее вкус.

Платье выскользнуло из ее рук и качнулось там, где висело — невинное и бледное на фоне живой тьмы, — и Лиссена отшатнулась, словно оно обвинило ее в чем-то невыразимом.

Пока эти ужасные мысли царапали ее разум, она отвернулась от шкафа и пошла по коридору к той самой первой комнате, которую заняла по прибытии в это царство — комнате, которую она перекроила в знак протеста, превратив ее в нечто защитное.

Она больше не походила на первоначальное пространство, предложенное ей Эревосом, и не слишком напоминала ее комнату в деревне. Вместо этого она стала крепостью памяти и защиты, воздвигнутой в равной степени из тоски и ярости.

Когда она вошла внутрь, воздух казался неподвижным и нетронутым, в точности таким, каким она его оставила.

— Я выросла в той комнате дома, с самого первого дня своей жизни... — пробормотала она, пересекая комнату и приближаясь к маленькому деревянному стулу, который был летучей мышью.

— И родители держали ее только для меня, — продолжила она, — несмотря на то, что мои братья ютились в одной комнате, которая была даже меньше моей...

Она присела на корточки и взяла летучую мышь в руки. Она холодила ладони, и на мгновение Лиссена просто смотрела на нее.

Когда на глаза навернулись слезы, Лиссена попросила ее стать несколькими маленькими тарелочками.

Тарелочки звякнули, когда ее хватка стала крепче.

— Это могло означать лишь одно... — выдохнула она. — Это могло означать лишь то, что я существовала только для того, чтобы они меня продали.

Слеза сорвалась с ее подбородка и ударилась о гладкую поверхность одной из тарелок.

— Вся моя цель состояла в том, чтобы быть проданной.