Молитва не Богу

От этого открытия по нему прокатился импульс темного удовлетворения, и, не до конца понимая, почему его голод так внезапно обострился, Эревос прижал кончик языка к этому тугому отверстию и толкнулся вперед.

Он ожидал, что она снова вскрикнет от удовольствия.

Ожидал, что ее бедра приподнимутся так же, как тогда, когда он обводил чувствительную выпуклость выше.

Вместо этого, в тот самый миг, когда толстый кончик его языка прорвал ее вход и проник хотя бы на долю дюйма внутрь, Лиссена издала громкий, надломленный всхлип; ее бедра с пугающей силой захлопнулись вокруг его головы. Эревос мгновенно застыл.

Его тени неистово отпрянули от поверхности стола, тревожно взметнувшись наружу, когда он тут же отстранился, поднял голову и вскинул на нее взгляд.

— Лиссена, — произнес он, — я тебя ранил?

Ее дыхание было рваным, пальцы намертво вцепились в дерево, грудь вздымалась и опадала неровными рывками; она заставляла свои бедра разжаться, выпуская его, хотя всё ее тело дрожало.

— Это... — попыталась сказать она; ее голос был тонким, дыхание перехватывало. — Это было больно.

Больно... Он хотел доставить ей удовольствие.

Низкий, нестабильный рык прокатился по его груди — не на нее, а на себя, на собственное невежество, на собственную неспособность понять хрупкость ее человеческого тела.

— Я не стану продолжать, — тут же сказал он, начиная подниматься; тени сгустились, словно готовясь вообще снять ее со стола, оградить от дальнейшего вреда. — Приношу свои извинения.

Но Лиссена потянулась к нему, мягко накрыв его руку своей.

— Это нормально, — выдохнула она; ее щеки пылали, голос звучал робко, но ободряюще. — В первый раз... это больно. Так говорила моя мама.

— Ты уверена? — спросил он.

Лиссена сглотнула, и ее бедра снова раздвинулись, хотя на этот раз более неуверенно.

— Да, — прошептала она. — Просто... двигайся медленно.

Эревос склонил голову, хотя внутри он чувствовал себя каким угодно, только не медлительным.

Он снова опустился, его тени осели на ножках стола, чтобы закрепить его на месте.

Эревос провел языком вниз от выпуклости, расплющив его и скользя сквозь скользкое тепло между ее складок; он чувствовал, с какой готовностью ее тело раздвигается для него теперь, как влажный жар скапливается еще щедрее, чем прежде, покрывая широкую мышцу его языка, пока та не заблестела.

В движении он изучал изменения в дыхании Лиссены. Он попробовал на вкус ее кровь, сжимая в руке ее платье, которое было соткано из него. Добравшись до ее входа снова, он не стал сразу давить. Он задержался.

Он позволил кончику языка обвести край, нанося на карту его форму, чувствуя, как тот сжимается в ответ на каждое прикосновение.

Такой крошечный, такой охраняемый, такой

его

.

Эревос двигался медленно. Он снова толкнулся вперед, мягко, вводя внутрь лишь самый кончик языка, позволяя ее телу растянуться вокруг него, а не пробиваясь силой.

Внутри она была горячее, чем снаружи, мягче, податливее, и всё же она обхватила его так же, как ее рука обхватила его член до этого.

Он протолкнулся на долю дюйма глубже и почувствовал, как она расступается вокруг него.

Эревос чувствовал, как скользкие стенки дрожат и сжимаются, прежде чем снова расслабиться, словно изучая его так же, как он изучал ее.

Из горла Лиссены вырвался надломленный звук. Он был похож на те, что она издавала, когда ей было хорошо.

Ободренный этим, Эревос медленно потянул язык назад, чувствуя, как ее внутренние стенки трутся о него по всей длине, еще тщательнее покрывая его ее возбуждением, а затем снова толкнулся внутрь, глубже, смакуя ощущение того, как он раздвигает ее изнутри.

Каждый раз, когда он скользил внутрь и наружу, она издавала всё тот же неровный звук; ее бедра двигались навстречу его рту, словно преследуя это движение. Он чувствовал всё.

Он хотел узнать, насколько глубоко она сможет его принять. Хотел посмотреть, как изменится ее тело, если он сменит ритм. И он это сделал.

Он протолкнул язык глубже, удерживая его там на одно затянувшееся мгновение, затем медленно вытянул, лишь для того, чтобы снова толкнуться обратно; реакция, которую он заслужил, заставила его тени неистово пойти рябью по полу. Его член пульсировал между бедер.

Он почти забыл, что он у него вообще есть.

Очередная густая капля сорвалась с кончика, скользнула по тяжелой длине и бесполезно упала на пол.

Не отрывая рта от нее, Эревос призвал свои тени, чувствуя, как они обвиваются вокруг его ствола, укутывая его от основания до кончика.

В следующий раз, когда он скользнул языком в нее, он одновременно сжал тени. От этого смешанного ощущения жар прошил его насквозь; его бедра дернулись навстречу сдерживающим путам собственных теней, в то время как удовольствие пронзило позвоночник, а язык оставался глубоко внутри его маленькой певчей птички, чувствуя ее пульсацию и дрожь вокруг него.

На мгновение его разум полностью опустел.

Он осознавал лишь ощущения: горячее, шелковистое нутро, обхватывающее его язык; скользкую сладость, покрывающую рот, давление собственных теней, сжимающих его в такт толчкам языка.

Голос Лиссены становился громче — теперь в нем не было ни робости, ни испуга, он открыто дрожал; каждый вдох перетекал в очередной тихий звук, который вибрировал на его лице. Он не понимал языка этих звуков.

Но он понимал их значение.

И у него не было ни малейшего желания останавливаться.