Молитва не Богу

Глава 39

Глава тридцать вторая

Первая рана

Эревос

Эревос полагал, что понимает голод.

Он существовал за счет него. Веками он собирал эмоции без разбора, поглощая их так же легко, как дышал. Но это... это было губительно.

Запах Лиссены исходил от нее волнами, настолько густыми, что он чувствовал его вкус в воздухе, чувствовал, как он растворяется в его тенях, чувствовал, как он впитывается в него, словно расплавленное золото, вливаемое в пустоты. Ее нервозность, ее предвкушение, хрупкая дрожь доверия под всем этим — это было ошеломляюще.

Он пил, сам того не желая, и это делало невозможным сосредоточиться.

Она сидела перед ним обнаженной; дыхание было неровным, бедра раздвинуты его руками, и впервые за свое долгое существование Эревос познал, что значит отвлечься.

— Лиссена, — произнес он; его рука оставалась на ее ноге. Ему хотелось прикоснуться к каждому дюйму ее тела. Его певчая птичка была просто слишком мягкой.

Тени Эревоса задрожали вокруг них, а его член налился тяжестью.

Он напряженно подался вперед, задевая край стола; давление ощущалось слишком хорошо. Это ощущение было чуждым, отвлекающим и почти сводящим с ума.

Он перенес вес. Совсем чуть-чуть.

Его бедра пришли в движение — сдержанно, медленно, вперед и назад по дереву, ища облегчения, не теряя концентрации; трение посылало сквозь него вспышки ощущений, которые лишь обостряли голод, скапливающийся в самом центре его существа.

Лиссена резко вдохнула от этого движения, и он увидел, как ее взгляд скользнул вниз. Увидел, как румянец гуще залил ее шею.

Эревос медленно провел языком по зубам, пробуя на вкус воздух между ними, пробуя ее.

Ее запах изменился. Теперь он стал богаче и куда теплее.

Он манил.

— Ты... опьяняешь, — сказал он; его голос звучал ниже, чем прежде, в нем проскальзывало нечто более грубое, нечто, лишенное прежнего спокойствия.

При этих словах ее эмоции сплелись и расплелись, и он инстинктивно проглотил их. В уединении собственных мыслей он бессчетное количество раз представлял, как прикасается к ней. Представлял ее мягкость, то, как отзовется ее тело, какие звуки она может издать.

Но воображение не подготовило его к реальности. К дрожи ее бедер под его рукой. К тому, как сбивалось ее дыхание, стоило его большому пальцу сдвинуться на долю дюйма ниже.

К виду того, как она была открыта вот так, доверяя ему, предлагая себя богу без имени.

Он наклонился ближе, опускаясь до тех пор, пока его лицо не зависло у самого источника ее жара, фиолетовый взгляд на миг поднялся, чтобы встретиться с ее глазами, а колени опустились на пол.

Она смотрела на него широко распахнутыми глазами. Раскрасневшаяся, тяжело дышащая.

И всецело принадлежащая ему.

Я буду нежным

, — подумал он, и его взгляд снова опустился к кудряшкам между ног его певчей птички.

Его челюсти сжались, когда он ощутил ее запах, а язык скользнул по обратной стороне зубов.

Ничего из этого не будет нежным; Эревос изнывал от голода.

Эревос едва не спросил ее, что он должен делать.

Вопрос вертелся на задворках мыслей, и всё же здесь, перед этим мягким, дрожащим жаром ее тела, он почувствовал себя неопытным настолько, что это одновременно и тревожило, и будоражило его.

Но порыв угас так же быстро, как и появился, потому что Эревос желал познать всё сам.

Медленно он раскрыл челюсти, распахивая их шире, чем смог бы любой смертный мужчина; его длинный, толстый язык выскользнул вперед между заостренными зубами, пока вокруг него клубились тени. Он не колебался.

Он опустился на последний дюйм и провел языком по самому сокровенному месту Лиссены, по той ее части, которую она никогда ему не показывала.

Его певчая птичка издала высокий, надломленный звук при первом медленном движении его языка по ее коже — звук настолько тихий и беззащитный, что его тени неистово содрогнулись вокруг них. Его голод вспыхнул с новой силой.

Он считал ее запах ошеломляющим.

Он верил, что ничто не сможет превзойти сладость ее преданности, золотую щемящую нежность ее доверия, когда он питался ими. И, о, как же он ошибался.

Ее кожа была теплее и мягче всего, к чему он когда-либо прикасался, и от ее вкуса что-то сжалось глубоко внутри него.

Низкий рык прокатился в его груди, когда он прижался ближе, расплющив язык и скользя им глубже между складок, которые несла в себе Лиссена, — сначала мягко раздвигая ее, затем тверже, когда инстинкты взяли верх над всем остальным.

— Эревос! — вскрикнула она; ее голос раскололся на прерывистое дыхание и нужду, когда его язык мазнул по небольшой выпуклости, спрятанной между складок. Он почувствовал ее под широким мазком языка.

Что это было? Он не знал.

Но он знал, что это заставило ее дрожать, знал, что это заставило ее произнести его имя.

Впервые она позвала его так, и этот звук напитал его сильнее, чем когда-либо питала преданность.

Темная, собственническая гордость расцвела внутри него, и он снова обвел эту маленькую выпуклость, медленнее, проверяя давление, наблюдая за тем, как дрожат ее бедра, как ее таз беспомощно приподнимается навстречу его рту, словно само ее тело умоляло о большем.

Его опьяняло всё. Жар ее тела на его языке, влага, прибывающая с каждым движением, запах, густеющий в воздухе, пока он не прилип к нему, как вторая кожа.

Чем больше он пробовал ее на вкус, тем более влажной становилась его Лиссена.

Ее соки покрывали его рот, размазывались по подбородку и поблескивали на тенях, которые жадно вились вдоль его челюсти.

Он хотел большего. Хотел проникнуть глубже, раскрыть ее и пить из нее, пока она не рассыплется под ним, а ее крики будут становиться всё громче и громче.

Эревос хотел в этом утонуть.

В ней.

В этом бесконечном, изысканном доказательстве того, что его певчая птичка откликается на него, что он, когда-то считавший, что может существовать исключительно за счет эмоций, теперь может жаждать плоти.

Он медленно провел языком вниз сквозь ее складки, раздвигая ее. Там.

Крошечный вход, скрытый под теплом и влагой, более мягкий, чем окружающая плоть, и сжатый, словно охраняющий нечто внутри. Его тени замерли.

Значит, он был прав.

У его певчей птички действительно было место, предназначенное для проникновения.