Молитва не Богу

Глава 40

Глава тридцать третья

Вечность — это навсегда

Лиссена

Лиссена едва не потеряла равновесие, и держать себя в руках, пока Эревос едва не отправил ее в другой мир, оказалось куда более сложной задачей, чем она предполагала.

Особенно потому, что она всё еще так ненадежно балансировала совсем рядом с этой огромной оленьей головой, чьи стеклянные глаза вечно смотрели вперед, словно становясь свидетелями ее бесстыдного поведения.

Язык ее бога — или демона, или Эревоса, что в тот момент ее совершенно не заботило, — скользил в нее и обратно всё быстрее и быстрее, и она чувствовала каждую неровность, каждый бугорок на его толстой поверхности, пока он раздвигал ее изнутри.

Эревос обладал таким языком, о существовании которого Лиссена никогда бы не догадалась: широким, тяжелым и текстурным, пожалуй, толщиной с ее запястье, и хотя поначалу было больно — так остро, что она едва не расплакалась от жжения, — теперь Лиссена была уверена, что может потерять сознание от одного лишь удовольствия.

Когда она почувствовала, как ее пизда пульсирует вокруг него, когда заметила, что жар между ее бедер стал таким набухшим и пульсирующим, что даже дуновение воздуха ощущалось как прикосновение, она была уверена, что стоит на грани разрядки.

Но вместо этого ее Эревос остановился. А затем поднялся.

Зрелище, представшее перед ее глазами, было из тех, что она и не чаяла увидеть за всю свою жизнь.

Эревос выпрямился во весь свой огромный рост, заставив ее вздернуть подбородок лишь для того, чтобы проследить за тем, как его фиолетовый язык медленно втягивается обратно между острых зубов.

Она хотела спросить, почему он остановился, хотела потребовать этого, задыхаясь от протеста, но не могла связать и пары слов.

Ее Эревос стоял перед ней; всё его лицо непристойно блестело, ее соки прочертили влажную дорожку от верхнего ряда его острых зубов к нижнему, цепляясь за края, когда его длинный язык снова выскользнул наружу, слизывая всё с каждого клыка.

— У меня есть член, — сказал он, и его рот растянулся шире.

При этих словах ее взгляд опустился.

Его член был толстым и тяжелым между бедер, более темным на налившейся головке, и из него так непрерывно сочилась влага, что темные дорожки семени демона уже расчертили внутреннюю сторону его левой ноги, поблескивая на затененной коже, прежде чем капнуть на пол.

Что это было за зрелище.

Лиссена напрочь забыла о манерах.

Забыла о приличиях.

Забыла наставления матери и ожидания своей деревни.

Она не хотела ничего, кроме как почувствовать этот член так глубоко внутри себя, как только позволит ее тело, заменить всё еще пульсирующую внутри пустоту чем-то таким же твердым, как этот толстый член перед ней.

Веки отяжелели, грудь под тканью платья стала до боли чувствительной, а соски затвердели от одного лишь взгляда на него. Лиссена хотела большего.

— Пожалуйста, — выдохнула она; это мягкое, дрожащее слово слетело с ее приоткрытых губ, и в этой единственной мольбе каждая капля стыда, которую она когда-либо носила в себе, осталась далеко позади, в ее деревне.

Ее колени бессознательно раздвинулись шире, и когда Эревос шагнул ближе, он крепко обхватил одной из своих огромных рук ее талию, фиксируя на месте, а вторая скользнула вниз, чтобы сжать свою сочащуюся длину.

Лиссена и представить себе не могла, что способна чувствовать себя такой раскованной.

Эревос придвинулся вплотную, пока его тяжелая плоть не мазнула по ее бедру, и на мгновение он просто смотрел на нее взглядом, более темным, чем она когда-либо видела, словно всё еще решая, как лучше всего ее поглотить. А для нее любой выбранный им способ был бы великолепен.

— Я полагал, — медленно начал он густым голосом, — что это предназначено для твоего рта.

Пока он говорил, его рука скользнула по члену, сделав одно поглаживающее движение.

— Ранее ты обхватывала меня рукой, — продолжил он, слегка склонив голову, — и я предположил, что, возможно, твой рот — это еще одно подходящее для него место.

Лиссена сглотнула.

— Но потом я узнал, — произнес он, шагнув еще ближе между ее раздвинутыми бедрми; его кончик осторожно прижался к ее набухшему входу, — что у тебя есть место, предназначенное для того, чтобы принимать.

Его взгляд поднялся к ее глазам.

— Так же, как ты приняла мой язык.

От этой прямоты ее лицо обдало жаром, но она не отстранилась. На самом деле Лиссена хотела, чтобы он никогда не замолкал.

Эревос опустил глаза туда, где они соприкасались, и осторожно направил себя; толстая головка толкнулась в нее с медленным, проверяющим давлением, заставившим ее резко вдохнуть.

Он не толкался.

Он давил. Постепенно.

Лиссена почувствовала растяжение — глубже, чем раньше, более плотное, — и когда его головка прорвалась и скользнула внутрь, Эревос откинул голову назад с громким, первобытным рыком, от которого сотрясся воздух вокруг них. Все его тени содрогнулись.

— Это ощущается... — Его голос дрогнул, когда он протолкнулся еще на дюйм вперед, наблюдая, как ее тело подается, обхватывая его. — Это ощущается иначе, чем твоя рука.

Лиссена мгновенно выгнулась, ее спина изогнулась дугой, пока она цеплялась за край стола сбоку от себя.

— Мы... — выдохнула она, изо всех сил пытаясь собраться с мыслями, пока он заполнял ее всё больше; ее голос распадался на неровные осколки. — У нас есть... у нас много времени... чтобы попробовать всё.

Слова растворились в дрожащем вздохе, когда он погрузился глубже.

При этих словах выражение лица Эревоса изменилось.

— Да, — произнес он; его тон потемнел, когда он наконец протолкнулся в нее до самого конца, медленным скольжением преодолевая последнее расстояние, отчего она вскрикнула.

— У нас есть всё время этого мира.

Затем его руки легли на ее бедра.

— Вечность, — добавил он, наклоняясь так низко, что его лоб почти коснулся ее лба, — это навсегда.

Слово «вечность» промелькнуло в ее мыслях, на задворках удовольствия начал формироваться вопрос, но прежде чем она успела за него ухватиться, он двинулся.

Первое движение было медленным. Лиссена почувствовала, как его бедра трутся о ее кожу, а затем ощутила медленное отступление, оставившее после себя внезапное чувство пустоты.

Эревос снова толкнулся вперед — глубже, тверже; от этого трения из ее горла вырвался сдавленный звук, пока боль и удовольствие туго сплетались воедино.

Было больно, но ей это нравилось.