Молитва не Богу

Глава 37

Глава тридцатая

Цветение в его груди

Эревос

— Я всегда буду заботиться о тебе. Я всегда буду выбирать тебя, и мое величайшее желание — чтобы ты в ответ выбрала меня, — сказал Эревос, наблюдая, как в уголке глаза его певчей птички скопилась единственная слезинка, дрожа там, словно хрупкая драгоценность, которая еще не решила, падать ли ей.

Он не до конца понимал, почему она плачет.

Он понимал скорбь, когда собирал ее урожай, страх, когда пробовал его на вкус, преданность, когда ее подносили в трепетной молитве, но это острое и светлое горе, рожденное его обещанием, было чем-то незнакомым, чем-то непохожим на те эмоции, которыми он питался веками. И всё же он знал, что она была всем его существованием.

До Лиссены его вообще ничего не интересовало.

Он существовал так же, как и другие демоны — необъятный, терпеливый и пустой, собирая эмоции смертных так, как бури собирают листья: не из жестокости или доброты, а потому, что такова была природа их бытия. Он дрейфовал сквозь столетия, нетронутый болью, нетронутый тоской, нетронутый тем щемящим чувством, что теперь жило под его ребрами.

Лиссена подарила ему смысл.

Она подарила ему преданность, сама того не осознавая; поднесла ему свои прошептанные молитвы, свою справедливость и свою упрямую надежду, и эти маленькие, сияющие вещи стали самыми сладкими дарами, которые он когда-либо знал.

Он ждал двадцать лет, чтобы она выбрала его.

Двадцать лет наблюдений, сдерживания себя, подкладывания монет в ящики и проливания крови на землю в качестве защитных даров.

И она его выбрала.

Она произнесла его имя во тьму, когда считала себя брошенной, молила его прийти, когда он уже был рядом, с бесконечным терпением ожидая, когда звук ее голоса призовет его.

Ее слезинка сорвалась вниз, за ней еще одна, очерчивая изгиб ее щек, и Эревос почувствовал нечто пугающе близкое к вине. Сжатие, давление, которое, казалось, скапливалось в центре его груди. Она плакала из-за его слов.

И это причиняло ему боль. Эревос физически почувствовал ее.

Его взгляд медленно опустился на грудь, и он поднес туда когтистую руку, слегка проведя кончиками пальцев по теневой поверхности своего тела, словно мог вырезать этот дискомфорт и изучить его. Он никогда прежде не испытывал ничего подобного.

Ни разу за столетия своего существования.

— Мне так жаль! — воскликнула Лиссена; ее голос сорвался, слезы покатились быстрее, и каждая капля, падавшая на его тени, растворялась в нем, словно теплый дождь. И он чувствовал их, каждую до единой, словно ее печаль отпечатывалась в самой его сути.

Эревос тут же поднялся со своего места. Это движение было продиктовано чем-то куда более первобытным, нежели мысль.

Он шагнул к ней, и не успел он приблизиться вплотную, как она уже повернулась к нему, подавшись в его сторону, словно притянутая невидимой лентой, связывавшей их вместе.

Когда он наклонился, готовясь сгрести ее в охапку, она первой подняла руки.

Это — больше, чем ее слезы, больше, чем ее слова — наполнило его чем-то настолько всеобъемлющим, что оно полностью затмило боль в груди. Радостью.

Она хлынула сквозь него, словно прилив, разбивающийся о древний камень — теплая, всепоглощающая и невыносимо яркая, и на мгновение он не мог разобрать, где заканчиваются его тени и начинается это чувство.

Она хотела его. Она тянулась к нему.

Его певчая птичка теперь тянула к нему руки без малейших колебаний. Эревос прижал ее к груди, укрывая в необъятности своего тела; его когти защитным жестом изогнулись на ее спине, словно оберегая пламя от ветра.

Он был рад.

Рад до безумия. Рад, что она снова искала его близости. Рад, что слезы не оттолкнули ее. Рад, что после двадцати лет ожидания она всё равно решила шагнуть в его объятия.

Оказавшись в его объятиях, Лиссена не колебалась; она придвинулась еще ближе.

Не просто опираясь на него, не просто принимая предложенное им убежище, а ища именно его. Ее пальцы зарылись в темную субстанцию его тела, словно проверяя, достаточно ли он тверд, чтобы удержать ее; лоб коснулся его подбородка, прежде чем она повернула лицо и уткнулась в него с тихим, дрожащим вздохом. Один только этот звук лишил его остатков выдержки.

Эревос знал голод.

Он знал удовлетворение.

Он знал далекое, приглушенное удовольствие от поглощения эмоций на расстоянии.

Но это тепло, медленно распускающееся внутри него, пока она зарывалась носом в его шею, было чем-то совершенно иным. Тепло внутри него разрасталось.

Оно медленно растекалось по нему, словно чернила, растворяющиеся в чистой воде, заполняя пустоты, о существовании которых он даже не подозревал. Тени, из которых состояло его тело, пришли в движение. Он чувствовал себя... наполненным.

И согретым.

Это тепло было незнакомым и в то же время знакомым, потому что он уже ощущал его отголоски раньше — всегда, когда Лиссена стояла рядом с ним, всегда, когда ее рука касалась его теней, всегда, когда она говорила с ним в этой тихой, искренней манере, присущей только ей.

Но теперь оно стало сильнее, и теперь оно расцвело.

Это ощущение скопилось в самом его центре и раскрылось наружу, лепесток за лепестком, словно нечто древнее и дремлющее в его естестве наконец-то решило пробудиться.

Его когти мягко сжались на ее спине — осторожно, так осторожно, словно она была соткана из стекла и дыхания, из чего-то куда более хрупкого, чем смертная плоть.

Она снова потерлась о него, и Эревос почувствовал, как цветение становится глубже.

Лиссена медленно отстранилась ровно настолько, чтобы поднести руки к лицу, утирая влажные щеки основаниями ладоней; ее ресницы всё еще слиплись от слез. Она один раз шмыгнула носом. Единственная слезинка упрямо цеплялась за изгиб ее щеки.

Эревос наблюдал за ней.

Он не понимал, почему наблюдает за ней, знал лишь, что ему этого хочется.

Он склонил голову, ведомый скорее потребностью, чем разумом, и прежде чем она успела ее смахнуть, он высунул язык, пробуя на вкус соль ее горя прямо с ее кожи.

Лиссена ахнула. Звук был резким, испуганным и восхитительным.

— У тебя есть язык!

Эревос замер.

Он медленно отстранился, изучая ее широко распахнутые глаза так, словно она только что сообщила нечто глубоко озадачивающее.

— А почему бы ему не быть? — спросил он; в его древнем голосе сквозило искреннее недоумение.