Молитва не Богу

Вплоть до того дня, когда семья предала ее, до того дня, когда она стояла брошенная, униженная и одинокая, и больше не осталось никого, кому можно было бы помолиться.

Никого, кроме него.

Лиссена не стала садиться обратно. Ее пальцы медленно разжались, отпустив край стола, хотя всё еще дрожали, и она сглотнула ком в горле, прежде чем выдавить из себя вопрос.

— Как, — спросила она; ее голос больше не был резким, теперь он звучал хрупко, натянуто до предела от слишком многих осознаний, обрушившихся на нее одновременно, — ты вмешивался?

— В мелочах, — ответил Эревос. — Таких, которые бы тебя не напугали. Таких, которые позволяли тебе верить, что мир попросту... добр.

От этих слов по ее коже пробежал холодок.

— Когда твой отец открыл свой ящик той зимой, когда тебе исполнилось семь, — продолжил он, — и нашел серебряные монеты, которые он, как ему казалось, не зарабатывал.

У Лиссены перехватило дыхание.

Та зима выдалась жутко холодной — из тех, что пробираются под двери и сквозь щели в стенах, въедаются в кости и отказываются уходить. Она помнила, как голос отца разнесся по всему дому однажды вечером, когда он позвал мать в спальню.

Монеты. Несколько штук.

Маленькие, тусклые серебряные монетки, покоящиеся в глубине его деревянного ящика, под сложенной тканью — там, куда их никто не клал.

Она помнила, как стояла в дверях, маленькая и босая, наблюдая, как отец вертит монеты снова и снова в своих огрубевших руках, хмурясь, словно пытаясь воскресить в памяти воспоминание, которое никак не приходило. Он настаивал, что никогда бы не забыл, как заработал серебро, особенно когда денег так не хватало.

Но на той неделе они ели теплый хлеб каждый вечер.

Мать купила более плотную шерсть для подкладки их плащей. Лиссене подарили бледно-голубую ленту, которую она носила в волосах до тех пор, пока та не истрепалась.

Она считала это чудом. Думала, что боги, возможно, наконец-то ответили.

— Их туда положил я, — просто сказал Эревос.

У нее свело живот.

— Были и другие случаи, — продолжил он. — Когда ваше зерно съедали до сбора урожая. Когда ваши цветы растаптывали.

Губы Лиссены слегка приоткрылись. Она помнила и это тоже.

Небольшой клочок земли за их домом был гордостью матери — скромные грядки овощей, нежные цветы вдоль забора, — и бывали сезоны, когда туда прорывались животные. Куры с соседних дворов, разрывающие их посевы. Свиньи, подкапывающие забор и мнущие тупыми копытами распустившиеся бутоны.

И всё же...

Бывали вечера, когда отец возвращался домой с мясом.

Не с той жидкой похлебкой, к которой они привыкли, а с настоящим мясом. Жареная курица с хрустящими краями, пузырящейся и ароматной корочкой. Свинина, медленно томленная с травами — этот запах заполнял весь дом и заставлял Лиссену терять голову от голода еще до того, как она садилась за стол.

Она помнила, как мама бормотала, что это счастье, такое счастье, что одно из соседских животных заболело, иначе оно пропало бы зря.

Лиссена ела липкими пальцами и с сияющими глазами.

— Я убивал их, — произнес Эревос; в его словах не было ни хвастовства, ни жестокости. Лишь констатация факта. — Каждую курицу, что сожрала то, что ты посадила. Каждую свинью, что выкорчевала то, за чем ты ухаживала.

Теперь она дышала медленнее.

— Ты любила желтые цветы у забора, — добавил он. — Ты плакала, когда их растоптали.

Плакала, но успела забыть об этом. Но теперь она снова видела себя стоящей на коленях в грязи; маленькие пальчики пытались вдавить сломанные стебли обратно в почву, зрение застилали слезы, пока мама говорила ей, что некоторые вещи не вырастают заново, если их разрушить.

Странное тепло начало разливаться в ее груди — сбивающее с толку и всепоглощающее. Все те моменты, которые она считала случайностью. Все те крошечные проявления милосердия.

— Ты... сделал это ради меня? — прошептала она.

— Ради тебя, — ответил он.

Не ради ее семьи — ради

нее

. И он ни разу не попросил за это ни единой молитвы, ни единого дара.

Гнев Лиссены, пылавший так яростно всего мгновение назад, начал утихать, переплавляясь во что-то нежное, щемящее и до невозможности сокровенное.

Он наблюдал за тем, как она наслаждается медом.

Он замечал ее слезы над цветами.

Он знал ритм жизни ее дома достаточно хорошо, чтобы незаметно подкинуть монеты в ящик.

Он был рядом.

Сквозь зимы и сборы урожая, сквозь маленькие дни рождения и разочарования.

Всегда рядом.

— Ты был... добр, — произнесла она наконец; слова дрожали, слетая с ее губ.

Она не знала, хочет ли она его обвинить или поблагодарить. Что за существо запоминало то, что заставляло ее улыбаться? Что за существо убивало ради ее цветов?

И всё же... что за существо делало всё это и ничего не просило взамен?

Лиссена опустилась обратно на стул, не разрывая зрительного контакта; ее пульс больше не бился от страха — в нем теперь звучало нечто более мягкое.

— Ты заботился обо мне, — пробормотала она.

И впервые с начала этого разговора в ее голосе не было ни капли резкости.