Молитва не Богу

Глава 36

Глава двадцать девятая

Бог, убивавший ради цветов

Лиссена

Первый кусок оказался нежным.

Лиссена жевала медленно, пока Эревос наблюдал за ней с противоположного конца стола, хотя его поза оставалась такой же неизменной, как и всегда.

Мясо было идеально приготовлено, теплое и насыщенное вкусом специй, которых она никогда раньше не пробовала, и всё же она поймала себя на том, что сосредоточена не на вкусе, а на том факте, что голова оленя всё еще покоится в центре стола, а ее пустые глаза слегка повернуты в сторону ее тарелки.

— Это очень вкусно, — сказала она, разглаживая теневое платье на коленях. — Ты прекрасно готовишь.

Эревос лишь слегка склонил голову.

— Ты чем-то недовольна. Почему?

Ну да. Эревос не был человеком, и Лиссене не было нужды ходить вокруг да около. Для нее это было сложно, так как она всегда говорила мягко и никогда не хотела сказать что-нибудь — вообще хоть что-нибудь — не так.

Она отрезала еще один кусочек нежного мяса, и он едва не рассыпался прямо на ноже.

— Ты сказал, что знаешь меня двадцать лет, — продолжила она, сохраняя ровный тон, словно ее вопрос был лишь мимолетным любопытством, а не чем-то, что преследовало ее даже во сне. — Ты наблюдал за всеми в деревне... или только за мной?

Ее пальцы крепче сжали нож, а запястье оставалось твердым.

— Только за тобой.

Ответ последовал без колебаний.

Она подняла кубок с апельсиновым соком и сделала медленный глоток, выигрывая время, позволяя тишине растянуться между ними, потому что она вся покрылась испариной, а ее сердце билось очень, очень быстро.

— И почему именно за мной? — легкомысленно спросила она, хотя так и не оторвала взгляд от сока. — Там ведь так много людей.

Она отправила в рот еще один кусочек. Напротив нее Эревос оставался всё таким же неподвижным. Она могла видеть его только от груди и выше, хотя всё равно удивлялась, что вообще может его видеть, учитывая гигантского оленя на столе. Но он был высоким богом, или демоном, или кем бы он там ни был, и, вероятно, прекрасно ее видел.

— Ты помолилась мне.

Лиссена промокнула уголки губ, хотя там ничего не было, и решила поиграть с огнем.

— Мне было три года, — сказала она. — А еще я однажды молилась, чтобы деревянная лошадка ожила.

Тогда она подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Ты спланировал это? — спросила она. — Всё, что произошло потом? — Она не стала уточнять, что именно значит это «всё».

Ее брак, предательство, время его появления.

Стук ее сердца стал громче отдаваться в ушах, хотя она сохраняла плечи расслабленными, а выражение лица — спокойным.

Если это он подстроил ее страдания...

Она снова отрезала кусочек мяса, хотя не стала сразу его есть.

Голос Эревоса, когда он наконец прозвучал, был спокоен:

— Нет.

Лиссена удерживала его взгляд еще несколько секунд, словно взвешивая это слово, проверяя его на прочность. Наконец она съела отрезанный кусочек.

Еда на вкус была такой же, как и раньше, но в горле как будто встал ком.

— Ты мог бы показаться раньше, — произнесла она мгновение спустя; теперь ее тон был мягче, менее резким, но не менее целеустремленным. — Если наблюдал.

Вот оно. Не обвинение, лишь его очертания.

Она отложила нож и аккуратно сложила руки на столе; ее поза казалась почти молитвенной, хотя она этого не планировала.

— Мне нужно знать, — добавила она, — ты тот, кто ждет... или тот, кто вмешивается?

Ее глаза не отрывались от его.

И впервые с тех пор, как она села за стол, она позволила тишине стать тяжелой намеренно.

— Я вмешиваюсь и я жду, Лиссена.

Услышав свое имя, произнесенное его голосом, Лиссена почувствовала, как защипало в глазах, словно под ресницы попало что-то острое, а по коже пробежала медленная волна мурашек, распространяясь от затылка до самых кончиков пальцев.

Она больше не могла сохранять самообладание.

Лиссена резко поднялась со стула и уперлась дрожащими кулаками в край стола; костяшки ее пальцев побелели, вцепившись в темное, сотканное из тени дерево.

— Что это вообще значит?

Впервые в жизни она повысила голос. Она никогда — ни разу в жизни — не говорила ни с кем тоном выше размеренного: ни с родителями, ни с друзьями, ни даже с теми, кто причинил ей зло.

Это не было ни визгом, ни настоящим криком, но сила этого звука провибрировала в ее груди и заставила задрожать, потому что звучание собственного неповиновения казалось чужим в ее устах, и потому что Эревос, в конце концов, был чем-то куда бóльшим, нежели просто мужчиной.

— Когда я впервые начал наблюдать за тобой, — сказал Эревос, — мной двигало любопытство. Я хотел понять, почему ты так наслаждаешься медом и что побудило тебя предложить его мне.

Взгляд Лиссены заметался между двумя фиолетовыми огоньками его глаз в отчаянных поисках хоть чего-то, что напоминало бы эмоции. Как бы ей хотелось видеть его выражение лица полностью, читать язык мышц и дыхания.

Но Эревос вообще редко шевелился.

Он не наклонялся. Не вздыхал. Не цокал языком в знак неодобрения, не качал головой и не выдавал нетерпения напряжением плеч. Он просто был — колоссальный, собранный и не поддающийся расшифровке.

— Когда это я предлагала тебе мед? — требовательно спросила она, хотя ее голос снова упал.

Она не могла припомнить ни единого раза, чтобы предлагала кому-то мед. Он всегда был ее любимым лакомством — густым, золотистым и тягуче-сладким, — с тех самых пор, как она впервые попробовала его, когда...

Ох.

На ее третий день рождения мама позволила ей обмакнуть маленькую деревянную ложечку в глиняный кувшинчик с медом, и хотя Лиссена не могла вспомнить сам этот момент, она помнила историю, которую повторяли за семейными ужинами: как отец смеялся, рассказывая, как маленькая Лиссена спросила, могут ли они отложить немного меда для бога без имени.

Ей стало его жаль.

В то время как другие боги получали молитвы, подношения и хвалу, он не получал ровным счетом ничего, и ее маленькому, искреннему разуму это казалось невыносимо несправедливым. Ей захотелось поделиться тем, что она любила, чтобы ему было не так одиноко.

Она помнила и то, как оборвался смех. Как рука матери крепче сжала ее ладошку. В тот день она узнала, что о боге без имени говорить запрещено.

Запрещено даже думать о нем.

И поэтому она перестала.

Перестала спрашивать. Перестала думать. Перестала нашептывать во тьму крошечные подношения.