Молитва не Богу

Лиссена обернулась и посмотрела на него; ее скрытые маской зеленые глаза на секунду задержались на нем, словно ища указаний, а затем она снова повернулась к дверям.

На этот раз она слегка прислонилась клювом к прохладной поверхности и прошептала, чтобы они открылись.

И они открылись.

Створки расступились без сопротивления, тени скользнули между стыками, и Эревос почувствовал, как внутри него медленно расцветает гордость, когда он смотрел, как она шагает вперед. Его певчая птичка училась. Она привыкала к миру, который всегда принадлежал ему. Но теперь, отчасти, принадлежал и ей.

Ему по-прежнему не нравилось недовольство, которое он ощущал в ней. И всё же, рассудил он, возможно, после того, как он накормит ее чем-нибудь теплым и сытным, чем-нибудь, что комфортно уляжется в ее человеческом теле, она расскажет ему, что ее тревожит.

Лиссена вошла внутрь, и Эревос последовал за ней.

— Лиссена? — позвал он, когда она повернулась к своей комнате.

— Да? — она замерла на полушаге и вполоборота обернулась к нему.

— Будешь жареную оленину?

— Да... пожалуйста, — пробормотала она. Дойдя до своей двери, она медленно ее открыла, на мгновение замешкавшись на пороге, и добавила более тихим голосом: — Спасибо, — прежде чем ускользнуть внутрь и закрыть ее за собой.

Эревос еще мгновение постоял на месте, глядя на закрытую дверь.

Было ли дело в том, что он так долго ее знал? Он не мог взять в толк, почему это может быть чем-то плохим. Он даже не знал, в этом ли вообще крылась причина ее молчания.

Еда

, решил он. Еда всё упростит.

И с этой мыслью Эревос принялся за работу.

Он направился на кухню, которую скопировал с дома Лиссены — дома, который больше не принадлежал ей, а стал местом скорби, где ее родители и братья день и ночь рыдали после того, как он ее забрал. Он знал это, потому что восстановленная дверь в ее комнату была соткана из его собственных теней, и семья Лиссены ни разу не задалась вопросом, почему дерево почернело.

Они просто приняли это.

Эревос знал, что они делали каждое мгновение, пока Лиссена была с ним, а не там.

Он подумывал забрать вещи, которые она оставила в своей комнате — те мелкие предметы, к которым каждый день прикасались ее руки, ткани, всё еще хранившие ее запах, — но сомневался. Он не знал, утешит ли ее окружение осколками прошлой жизни или же пробудит желание вернуться.

А этого он позволить не мог.

Поэтому пока что он позволял своей певчей птичке привыкать к новому для нее миру. Он хотел ей нравиться.

Хотел, чтобы она сама выбрала остаться с

ним

.

Эревос прошел мимо длинных столешниц и высоких полок кладовой, мимо большого деревянного стола в углу кухни и направился к скрытой за ними комнате — тайному помещению, где он держал живого оленя с единственной целью: забивать его свежим для Лиссены.

У него были когти, чтобы рвать плоть и сухожилия.

И у него были тени, которые он умел превращать в пламя.

Проходя сквозь стену туда, где спал олень, он почувствовал, как что-то изменилось.

Его певчая птичка снимала с себя тени.

Сначала она сняла маску, стянув ее с лица, а затем попросила костюм ослабнуть и снова принять форму платья. Эревос чувствовал всё это.

Обхватив шею оленя рукой, готовясь чисто свернуть ее, он почувствовал нечто иное — легкую ласку по нитям своих теней.

Лиссена прикасалась к перьям своей маски.

Она легко поглаживала их, и он чувствовал каждое ее движение.