Молитва не Богу

Глава 35

Глава двадцать восьмая

Роскошь и незримое

Лиссена

Перья были мягкими и, по какой-то причине, очень, очень теплыми.

Но это заботило Лиссену меньше всего.

Она не знала, что чувствует. Был ли это гнев, или чувство вторжения в ее жизнь, или что-то совершенно иное. Именно эта неопределенность тревожила ее больше всего.

Ее бог — который настаивал на том, что он не бог, — только что сказал ей, что наблюдал за ней почти всю ее жизнь. Она совершенно не знала, как к этому относиться.

Ее учили, что боги находятся везде и сразу, что они видят всё и им не нужно выбирать, куда смотреть, хотя ее бог утверждал, что тех богов не существует. И всё же, постояв лицом к лицу с Эревосом, увидев его невозможный облик и ощутив тяжесть его присутствия, было трудно смириться с тем, что он знал именно ее, наблюдал намеренно, всё это время.

Однако Лиссене бросилось в глаза еще кое-что.

Эревос сказал, что знал ее двадцать лет. Он выразился не совсем так, но Лиссена умела считать, и если ей было двадцать три, а он знал ее двадцать лет, то это означало, что впервые он увидел ее, когда она едва научилась ходить.

Что же тогда произошло?

Разумеется, она не могла ответить на этот вопрос. Никто ничего ясно не помнил из того возраста, и тот факт, что существовал пробел — отрезок ее жизни, который в большей степени принадлежал ему, чем ее собственной памяти, — заставил ее грудь сжаться от досады. На глазах Лиссены навернулись слезы.

Она сидела на своей роскошной кровати, потирая глаза в столь же роскошном платье, и смотрела на не менее роскошную корону, покоящуюся на подходящем к ней комоде в другом конце комнаты.

Роскошь. Теперь всё вокруг было роскошным.

Положив свою новую маску рядом с короной, она задумалась: не ослепило ли ее это изобилие — этот комфорт, это потакание всем прихотям, — скрыв то, что следовало заметить раньше.

Лиссена считала Эревоса хорошим.

Поначалу этот вывод был прост: он был богом, а боги не должны были быть злыми.

Но с другой стороны, другие боги никогда не внимали ее молитвам, даже когда она не лгала, не грешила, никогда не позволяла себе свернуть с проложенного перед ней узкого пути. Они продолжали хранить молчание.

А Эревос — нет.

Она была сбита с толку, но в то же время размышляла глубже, чем когда-либо прежде.

Эревос был хорошим, потому что... ну, во-первых, он спас ее от жестокого мужа. Он показал ей истинные лица тех, кто ее предал. Он подарил ей жизнь, полную чудес, мир, где она наконец могла дышать без сдавливающего ребра страха. Он был с ней нежен. Он останавливался, когда ей становилось не по себе. Он слушал.

Ему было не всё равно.

И всё же все эти размышления привели ее к выводу, медленно формирующемуся в голове. Она могла добавить еще одну миссию в свой растущий список.

По задумке она была проста, хотя, возможно, не в исполнении.

Она проверит, действительно ли ее Эревос хороший.

Лиссена не помнила, когда уснула.

Сон, должно быть, подкрался незаметно, утянув ее в забытье без сновидений, потому что, когда она снова открыла глаза, первым, что она заметила, был густой, вызывающий слюнки аромат жареного мяса и теплых специй, плывущий в воздухе.

В животе болезненно заурчало, а голова казалась тяжелой. Она чувствовала себя ужасно.

И такой голодной.

Поднявшись, она первым делом направилась к столу, где ее дожидался оставленный стакан воды. Она жадными пальцами подняла его и принялась пить, осушив почти весь стакан одним долгим глотком, прежде чем остановиться, чтобы перевести дух. Прохлада скользнула по горлу и осела в пустом желудке.

Она поставила стакан обратно и повернулась к шкафу, всё еще полузадаваясь вопросом, не ждут ли ее внутри новые платья.

Ждали.

Открыв дверцы, она обнаружила внутри еще три платья, и каждое из них было соткано из тени. Лиссена провела пальцами по материалу, поражаясь его гладкости, тому, как он слегка подавался под ее прикосновением, и не могла не подумать, что Эревос был очень талантлив.

Насколько она могла судить, с тех пор как она покинула дом, прошло уже, наверное, два дня.

Два утра без молитв.

Два утра без храма.

Там, в деревне, каждое утро начиналось одинаково: люди собирались в бледном свете зари, вместе склоняли головы в благодарности за то, что боги соизволили им даровать.

— А что, если моя молитва была настолько сильной, что я призвала Величайшего? — пробормотала она вслух, улыбнувшись собственной нелепой шутке, после чего отвернулась, оставив дверцы шкафа открытыми.

Она всё еще не знала, как собирается вести себя, когда снова окажется лицом к лицу с Эревосом.

Но она знала, что голодна.

И знала, что сначала ей следует закрыть шкаф.

Так она и поступила: мягко прикрыла дверцы, а затем повернулась к двери своей комнаты.

Восхитительный аромат становился всё сильнее с каждым шагом Лиссены к кухне, густо насыщенный запахами жареного мяса и душистых специй, которые витали в воздухе и щекотали обоняние.

Придя туда, она обнаружила Эревоса, стоящего возле стола; рядом с ним лежал целый олень — полностью зажаренный, его тело растянулось во всю длину теневого дерева.

Более того, Лиссена была почти уверена, что сам стол казался больше, чем раньше.

— Я приготовил тебе жареного оленя, — сказал Эревос, выдвигая ближайший к нему стул.

— Я вижу.

Лиссена не знала, как реагировать на вид целого оленя. Это была не просто отрезанная порция мяса, а туша целиком: нетронутые ноги, неотделенная голова. По крайней мере, рога были удалены. Что ж, это выглядело... впечатляюще.

Она подошла к стулу, расположенному напротив того, что выдвинул Эревос, и очень медленно села. На краткий миг ей показалось, что от этого решения его взгляд заострился — в его глазах промелькнуло нечто более темное, — но это выражение исчезло почти так же быстро, как и появилось.

После очередной паузы, затянувшейся дольше первой, Эревос молча сдвинулся с места.

Лиссена сглотнула.

Он обошел свисающие с края стола ноги оленя и встал прямо у нее за спиной. Она мгновенно почувствовала исходящее от него тепло: глубокий, всепоглощающий жар, согревающий ее спину сквозь ткань платья. И всё же, несмотря на это тепло, по ее позвоночнику медленно скользнула дрожь, а на затылке выступила легкая испарина.

Эревос вытянул руки по обе стороны от нее, запирая ее между ними, но ни разу не коснувшись.