Молитва не Богу

Глава 34

Глава двадцать седьмая

Он уже был там

Эревос

Эревос почувствовал проблеск сладости, особенно между ног Лиссены.

Теперь, когда ее тело было полностью покрыто им, он осознал, что у человеческих самок, вероятно, было то же, что и у самок херт — отверстие, предназначенное для того, чтобы принимать. По какой-то причине эта мысль никогда раньше не приходила ему в голову. Его певчая птичка, возможно, способна чувствовать удовольствие так же, как и он. Это осознание наполнило его радостью.

— А что, если я останусь здесь на десять лет? — спросила Лиссена, и Эревос ответил, обнажив свои впечатляющие ряды острых зубов. Он уже решил, что она останется здесь навсегда.

Не на десять лет, не на сто, не на тысячу.

Навсегда.

Эревос намеревался держать свою певчую птичку рядом с собой вечность.

— Я знаю тебя двадцать лет, — произнес он и, простояв неподвижно долгое мгновение, наконец сделал шаг к ней. — И мне никогда не было скучно тебя знать.

Теперь они стояли лицом к лицу.

Его забавляло то, что она доставала ему лишь до груди, что ему приходилось склонять голову, чтобы заглянуть в ее глаза — глаза, которые так открыто его изучали.

— Двадцать?

— С того дня, как ты научилась молиться.

Когда Лиссена праздновала свой третий год в мире людей, родители привели ее в храм, где их народ молился каждый день без исключения. Она еще не могла говорить так, как они, но уже знала обрывки молитв.

В тот день, в пятом месяце года, когда цветы распускались ярче всего, а воздух был наполнен тяжелой сладостью нектара, Лиссена помолилась богу без имени.

Возможно, она не понимала, что ей это запрещено. А возможно, она уже тогда знала толк в шалостях.

В конце своей молитвы, после того как ее родители склонили головы, Лиссена наклонилась ближе к алтарю и прошептала, что богу без имени стоит попробовать мед.

И он попробовал.

Эревос попробовал мед из сот, которые нашел на дальнем лугу возле ее деревни: разорвал их и позволил золотистой субстанции медленно растечься по языку. Вкус ему не понравился. Он был горьким, густым и липким, обволакивал язык так, что послевкусие задерживалось дольше, чем следовало.

Неудовлетворенный, он отправился дальше — в другие деревни, в далекие города, в страны и на континенты по всему миру.

Он отыскивал все мыслимые виды меда, какие только мог найти: бледный и полупрозрачный, темный, как янтарь, почти черный и тягучий, как смола, — и пробовал каждый из них.

Все они были одинаковыми.

Тогда он вернулся к маленькому человеку.

Он нашел ее сидящей в мягкой траве возле дома ее семьи; поджав под себя ноги, она ела тот самый мед, который пробовал он, — но щедро намазанный на теплый хлеб, корочка которого всё еще была присыпана мукой. Мед блестел на свету, когда она подносила его ко рту, и, когда она откусывала, ее маленькое личико светлело, словно она пробовала нечто восхитительное.

Эревос был любопытным демоном и не мог взять в толк, почему ей так нравится то, что ему показалось горьким. И тем не менее ей нравилось.

И одно это делало объект достойным дальнейшего изучения — поначалу. Его любопытство росло по мере того, как он пытался понять не только почему Лиссена любит мед, но и причину ее смелости.

Ни один человек никогда не заговаривал с ним. Ни один человек никогда не упоминал его имени.

С того дня он наблюдал, как Лиссена растет. Наблюдал, как вытягиваются ее конечности, как крепнет голос. Наблюдал, как детская мягкость сменяется осознанностью. Он слушал, как ее молитвы становятся глубже, переставая быть простым подражанием словам родителей, обретая богатство и тепло.

По мере того как она росла, менялась и ее преданность. Она становилась сильнее.

Слаще.

После того первого запретного шепота она больше ни разу не молилась ему — вплоть до того дня, когда он открыл себя ей.

А когда она наконец это сделала, вновь возвысив голос к богу без имени, он уже был там.

Он всегда был там.

***

На обратном пути Лиссена была тише обычного.

Она не сводила глаз с дороги, сосредоточившись на одном направлении, переставляя одну ногу впереди другой, словно сама ходьба требовала от нее всего внимания.

Когда они снова вошли в пещеру с ее бесконечными изгибами и медленными, плавными поворотами, Лиссена так и не проронила ни слова.

Эревосу это не нравилось.

Это больше не было тем комфортным молчанием, которое они разделяли раньше. Это молчание ощущалось иначе. Напряженнее.

Он пытался понять, не выбило ли ее из колеи что-то из сказанного им. Неужели она не хотела остаться? Эта возможность неприятно саднила в мыслях.

Он искал любую другую причину, по которой его певчая птичка могла бы лишить его своего голоса. Он не чувствовал исходящего от нее гнева, а он прекрасно знал, как гнев проявляется в ней.

Лиссена редко расстраивалась. Но когда это случалось, это было... неприятно.

Он помнил день, когда соседская курица перелетела через низкий забор и склевала посаженную Лиссеной пшеницу — пшеницу, над которой она молилась о хорошем урожае, принося свою преданность несуществующему богу. Заметив ущерб, она стояла совершенно неподвижно; ее челюсти были сжаты, а молчание — острым, как его когти.

Позже в тот же день Эревос убил эту курицу и положил ее обмякшее тело на крыльцо ее дома.

А еще позже, тем же вечером, Лиссена съела ее перед сном.

Это воспоминание заставило Эревоса задуматься.

Но прежде чем он успел прийти к какому-либо выводу, он заметил, что его Лиссена пошла быстрее. Поскольку ее шаги были куда мельче, чем у него, это ускорение было почти бегом. Она уверенно шла впереди него и едва не свернула не в тот проход в извилистом лабиринте пещеры.

Эревос мягко поправил ее, шагнув на тропу, на которую она собиралась свернуть; его тело преградило узкий поворот без всякого применения силы и без единого слова.

На это она лишь на кратчайший миг надула губы, а затем продолжила путь в правильном направлении.

Добравшись до двойных дверей, Лиссена потянулась к ручкам и попыталась их распахнуть, но они не поддались.

Эревос не шелохнулся, чтобы ей помочь. Он хотел, чтобы его певчая птичка привыкла управлять его тенями, чтобы помнила: то, что принадлежит ему, теперь покоряется и ей. Поэтому он ждал, пока она вспомнит, что ей больше не нужно полагаться только на человеческую силу.