Молитва не Богу

Осторожно она вытянула палец и погрузила его в поверхность.

На ощупь она не была мокрой.

Она была прохладной и жидкой, но не липла к ней, не собиралась в капли и не стекала. Когда она подняла палец, не осталось и следа, хотя она могла бы поклясться, что река на миг сгустилась вокруг ее прикосновения.

Она резко встала, и по телу пробежала дрожь восторга.

— Это невозможно, — выдохнула она.

Тишина давила на уши до тех пор, пока она не начала осознавать стук собственного сердца — ровный и громкий в груди, единственный ритм в месте, которое, казалось, вообще не пульсировало. Не жужжали насекомые. Не кричали птицы. Не шелестели листья. Даже ее шаги, казалось, поглощались в тот самый момент, когда касались земли.

Она медленно обернулась вокруг своей оси и подумала о том, что это место ощущается так, словно стоишь у начала творения.

Или у его конца.

Она посмотрела назад, ко входу в пещеру, где за ней наблюдал Эревос, высокий и неподвижный возле порога. На какое-то мимолетное мгновение грандиозность этого места заставила ее почувствовать себя крошечной.

Лиссена вскинула подбородок и снова повернулась к бескрайнему полю темной травы, гранатовым деревьям и безмолвным рекам, которые отказывались ее отражать.

— Я хочу увидеть всё это, — сказала она.

И это желание шло от самого сердца.

***

Когда Лиссена наконец закончила исследовать каждое дерево, до которого могла дотянуться, каждый клочок пепельной травы, каждое медленное течение чернильно-темной воды, которая отказывалась отражать ее лицо, сколько бы она в нее ни вглядывалась, она направилась обратно к Эревосу; он не сдвинулся с места, где она его оставила.

Ни на дюйм.

Всё это время — хотя она не могла сказать, сколько именно времени прошло на самом деле, ведь здесь не было солнца, чтобы восходить или садиться, не было луны, чтобы прибывать или убывать, не было меняющегося света, чтобы отмерять часы, — Эревос оставался точно таким же, каким и был. Фигура, высеченная из самой тени.

Он наблюдал за ней.

Она знала это и без необходимости смотреть на него.

Даже когда она забредала дальше в траву, даже когда кружила вокруг деревьев, приседала на корточки у берегов реки и прижимала ладонь к коре, она чувствовала тяжесть его взгляда у себя между лопаток. Лишь иногда его голова медленно поворачивалась, следуя за ее маршрутом.

Поначалу это ее тревожило.

Осознание того, что за ней наблюдают так пристально, так непрерывно, делало ее движения скованными и преувеличенными. Однажды она едва не споткнулась под этим ощущением, внезапно осознав, какой маленькой она, должно быть, выглядит на фоне бесконечной тьмы.

Но через какое-то время Лиссена поймала себя на том, что привыкает к этому. Каким-то образом.

Это было похоже на безмолвие Пустоты. Поначалу подавляющее, а затем постепенно растворяющееся на фоне ее восприятия, пока не стало частью самого пейзажа.

Когда она наконец подошла к нему, то замедлила шаг. Вблизи он выглядел в точности так же, как до ее ухода: прямая осанка, расслабленные плечи, опущенные вдоль тела руки; тьма едва заметно клубилась вокруг его фигуры, словно дышала вместе с ним, даже когда он сам зримо не дышал. Неужели он и впрямь ни разу не шелохнулся?

— Ты просто... стоял здесь? — спросила она, слегка склонив голову и изучая его.

Не знай она правды, могла бы поверить, что он — статуя, воздвигнутая в устье пещеры, словно некая фигура стража, высеченная для надзора за лежащим впереди царством.

Лиссена помедлила, ее пальцы слегка перебирали складки по бокам. Она хотела спросить, не было ли ему скучно. Вопрос вертелся на кончике языка.

С одной стороны, он был богом — или демоном, — или кем-то, кто настолько стирал границу между ними, что разница едва ли имела значение. Он придавал форму воздуху, камню и тени; он изгибал предметы так, словно они были тканью. Понятие скуки могло быть слишком мелким и слишком человеческим, чтобы к нему применяться.

Но с другой стороны, она ничего не могла с собой поделать.

В ней проснулось любопытство, и она начала кое-что понимать об Эревосе... нечто весьма определенное.

Он нелегко впадал в гнев. По правде говоря, казалось, он вообще не злился.

Она задавала ему вопросы снова и снова. Она дерзко прикасалась к нему. Она шагнула в его царство и спросила, не в клетке ли она. И он ни разу ее не наказал.

Отсутствие гнева сделало ее смелее.

— Я уходила на... кажется, довольно долгое время, — медленно произнесла она, оглядываясь на темное поле, словно оно могло дать какую-то подсказку. — Тебе было скучно?

Вот оно. В этом месте, где время не текло так, как должно, это слово казалось почти нелепым.

Она внимательно вглядывалась в его лицо, ища хоть малейший проблеск обиды, хоть малейшее сгущение теней.

Ничего не последовало.

По правде говоря, она начала подозревать нечто такое, от чего в груди неожиданно свернулось тепло. Она думала, что Эревосу могут нравиться ее вопросы.

То, как его фиолетовые глаза фокусировались, когда она их задавала. То, как его голос менялся — едва уловимо, но заметно, — когда он ей что-то объяснял.

Иногда она задавалась вопросом: неужели он находит столько же удовольствия в ответах, сколько она — в вопросах?

И эта мысль — что существо, столь необъятное и древнее, каким он казался, может получать удовольствие от ее любопытства, — заставляла ее чувствовать себя одновременно всесильной и невероятно крошечной.

Лиссена шагнула ближе, снизу вверх вглядываясь в него сквозь затененные прорези своей маски.

— Ты всё время смотрел на меня, — добавила она, моргнув ему из-под ресниц, хотя сквозь маску он вряд ли мог их разглядеть.

— Мне никогда не будет с тобой скучно, Лиссена, — ответил ее бог, и при этих словах она широко улыбнулась. Лиссена почувствовала трепет в груди, тепло на щеках и желание обнять его так крепко, как только могла.

Она еще не была уверена, должно ли это осознание утешить ее или снова выбить почву из-под ног.