Молитва не Богу

Глава 32

Глава двадцать пятая

Тень и воздух

Эревос

Когда его певчая птичка закончила двигаться, Эревос наконец позволил себе как следует рассмотреть свое новейшее творение.

Его тьма поглотила ее целиком, плотно облегая каждый изгиб и впадинку, и это зрелище радовало его больше, чем он мог себе представить.

Лиссена дышала воздухом, который он добыл для нее из мира людей, воздухом, украденным и свернутым сквозь время и пространство. Она делала это не впервые: она дышала им в их доме, под его потолками, в стенах, которые повиновались ему. И продолжала дышать. Но теперь она несла его с собой.

То, что будоражило его, что пробуждало под кожей острое, голодное чувство, заключалось не только в том, что она могла дышать, но и в том, что он мог управлять этим хрупким кислородом сквозь миры и расстояния, пропускать его сквозь тень и вечность, позволяя своей певчей птичке нести его с собой, куда бы она ни пожелала отправиться.

С тех пор как она спросила его, не находится ли она всё еще в клетке, этот вопрос не давал ему покоя. Эревос решил, что она больше никогда не должна чувствовать себя подобным образом.

Ведь его величайшим желанием — его всепоглощающей жаждой — было заставить ее остаться.

Навсегда.

Он дал ей дом, высеченный из него самого. Он устроил для нее трапезы, подходящие человеческой плоти. Он наполнил купальни, которые мягко баюкали ее, а не пожирали. А теперь он знал, что она сможет дышать и не умрет в его царстве.

Сначала он испытал маску на олене.

Животное дрожало, когда он натягивал сотканный из тени клюв на его морду; пульс бешено бился под тонкой кожей, а темные глаза были широко распахнуты от ужаса, который ничего для него не значил — только не в сравнении с мыслью о риске для жизни Лиссены. Он смотрел, как животное переступает порог, смотрел, как оно продолжает жить.

И лишь после этого он позволил себе вложить подобную вещь в ее руки.

Теперь наконец настало время его певчей птичке увидеть мир снаружи.

С этими мыслями Эревос распахнул обе створки дверей. Он не сводил с нее глаз, пока тени расступались, наблюдая за ее скрытыми маской глазами, за едва заметным движением плеч, когда предвкушение пронзило ее тело. Он верил, что ему не терпится показать ей Пустоту точно так же, как не терпелось накормить ее, искупать, одеть, обеспечить, придать форму, дать всё необходимое.

Но, стоя там, пока тени клубились вокруг его запястий, он осознал, что его нетерпение не имело никакого отношения к самой Пустоте.

Дело было в ее реакции на нее.

Он хотел увидеть, как ее затопит благоговение.

Он хотел увидеть, как вспыхнет и утихнет страх.

Он хотел узнать, шагнет ли она вперед сама.

Он будет кормить ее. Купать ее. Одевать ее. Возводить миры под ее ногами, если она того пожелает.

Он сделает всё. Абсолютно всё.

До тех пор, пока она будет выбирать оставаться рядом с ним.

Эревос отступил в сторону, и тени расступились вместе с ним, позволяя Лиссене сделать свой первый шаг за порог их дома.

— Ты можешь дышать, Лиссена, — произнес он, осознав, что не слышит тихого ритма ее вдохов; ее грудь не вздымалась и не опадала. — Открой глаза.

Ему хотелось увидеть приглушенную зелень ее глаз сквозь тонкие прорези маски, хотелось доказательств того, что она действительно смотрит, действительно стоит в месте, где не суждено было ступать ни одному человеку.

— Мне страшно, — пробормотала она; ее голос прозвучал тихо из-под клюва.

Затем она ахнула.

— Я могу дышать!

Разумеется, она могла.

Рот Эревоса широко растянулся от удовлетворения, обнажив ряды острых, безупречных зубов. Он был умным демоном, способным изгибать материю, сворачивать время, красть кислород из другого мира и заставлять его повиноваться.

Пока его певчая птичка делала один шаг, затем другой, всё дальше удаляясь от дверей, кружась на месте, словно проверяя, останется ли мир твердым под ее ногами, и ахая снова и снова просто потому, что могла, Эревос не следовал за ней.

Он стоял на месте и смотрел.

Он поймал себя на мысли: а не начнет ли со временем ее тревожить отсутствие цвета? Не покажется ли человеческому глазу, взращенному на яркости и цветении, его царство ущербным? Для него оно было совершенным. Оно было необъятным и бесконечным в своей сути, не требуя никаких украшений.

Но люди были хрупкими созданиями. Они часто путали простоту с пустотой.

И всё же она не жаловалась. Ни на тени, ни на мрак. Ни на то, что его дом был высечен из палитры, принадлежащей только ему одному.

И это его радовало.

Лиссена повернулась к нему; ее движения были быстрыми, а глаза под маской — широко раскрытыми.

— Не могу поверить, что это место вообще реально.

Эревос слегка склонил голову, тени на его плечах сместились вслед за движением.

— Оно реально. Это Пустота, — произнес он, и единственное, на что он мог смотреть, была его теневая певчая птичка с широко распахнутыми зелеными глазами.