Молитва не Богу

Когда клюв поравнялся с ее носом и ртом, она почувствовала, как по позвоночнику пополз долгий холодок, осевший у основания шеи, словно холодные пальцы провели по коже. Маска сомкнулась вокруг ее головы без всякого давления или силы, закрывшись бесшовной линией, которая исчезла в то мгновение, когда коснулась висков.

Лиссена ничего не почувствовала. Маска не была ни прохладной, ни теплой, ни тяжелой, ни легкой.

Она была как Эревос.

И прежде чем она успела повернуть голову из стороны в сторону, чтобы проверить, насколько хорошо маска подстраивается под ее движения, она почувствовала, как еще больше этого самого «ничего» хлынуло вниз, приливом растекаясь по ее плечам и рукам.

Ее платье отозвалось. Ткань, созданная для нее ее богом, потемнела и вытянулась, удлиняясь до кончиков пальцев, обвиваясь вокруг запястий, скользя вниз по бедрам и ляжкам, растягиваясь до самых пяток и пальцев ног, словно из швов распускалась сама тень. Лиссена стояла совершенно неподвижно, пока всё не закончилось.

Она была покрыта тенями.

И всё же казалось, будто на ней вообще ничего не было. Ни веса, ни трения, ни трущейся о кожу ткани — лишь едва уловимое осознание того, что ею завладело нечто, сидящее на ней слишком идеально, чтобы быть от нее отделенным.

Лиссена медленно согнула колени, проверяя равновесие своей новой формы, затем вытянула руки над головой так высоко, как только могла. Она покачала головой из стороны в сторону, и клюв маски остался в идеальном согласии с ее дыханием, а затем пошевелила торсом.

Ее цельный теневой костюм сидел безупречно.

Он не тянул и не морщил. Он совершенно ей не сопротивлялся.

Любому другому это зрелище могло бы показаться глупым — взрослая женщина, раскачивающаяся и потягивающаяся так, словно она только что обнаружила у себя конечности, — но Лиссена заметила, что начинает проверять границы своего комфорта, раздвигать рамки дозволенного, чтобы посмотреть, как отреагирует ее бог.

Ей хотелось проверить, станет ли он ее поправлять, сдерживать или даже наказывать.

До сих пор он был совершенно не против.

Ни тогда, когда она говорила слишком дерзко. Ни тогда, когда задавала ему вопросы. И даже тогда, когда она обхватила рукой его член и ласкала его без всяких указаний.

И это отсутствие наказания начало что-то распускать внутри нее.

Оно заставляло ее двигаться свободнее. Заставляло чаще озвучивать свои мысли — пусть и не всегда, пусть иногда она всё еще осекалась прежде, чем слова успевали слететь с языка. Но всё же чаще, чем когда-либо прежде.

Впервые в жизни Лиссена чувствовала себя особенной.

Не просто терпимой или полезной. Особенной.

Она чувствовала себя всплеском цвета в мире, высеченном из тени. Деревенские законы больше не давили ей на ребра, никакие бдительные глаза не отмеряли длительность ее купания или остроту языка, и даже если свобода требовала кислородной маски в форме птичьей мордочки, она наденет ее с радостью, если это означает, что она может гулять, где пожелает, и без страха поднимать подбородок.

А теперь она собиралась увидеть, что лежит за этими дверями.

Она собиралась увидеть Пустоту.

От этой мысли грудь пронзило ярким трепетом, и она не смогла сдержать тихого, взволнованного вздоха, вырвавшегося из-под клюва.