Молитва не Богу

В тот первый раз, когда Лиссена коснулась его теней, он почувствовал, как внутри него расцветает это тепло, и с тех пор оно возвращалось снова и снова, становясь всё сильнее с каждым ее приближением, пока теперь, когда его певчая птичка оказалась к нему ближе, чем когда-либо, он не почувствовал, что балансирует на грани чего-то, чему не может дать название, чего-то, что грозило развоплотить его целиком.

Могло ли это быть влечением?

Эревос не знал. Но он хотел узнать.

Он снова поднял руку и обхватил пальцами новую длину между бедер, экспериментально сжимая ее, и его бедра тут же дернулись вперед, словно тело действовало совершенно самостоятельно.

Что это за ощущение?

Если бы глаза Эревоса могли расширяться, они бы сделали это прямо сейчас.

— Лиссена, — выдохнул он, настолько пораженный внезапным всплеском удовольствия, что отдернул руку так же быстро, как и коснулся себя; жар продолжал пульсировать даже после того, как контакт оборвался.

Его певчая птичка поменяла цвет.

Теперь у нее были не просто глаза цвета зеленого яблока. Теперь и всё ее лицо приобрело его глубокий, румяно-красный оттенок; ее щеки и нос ярко пылали, а одна рука взметнулась вверх, прикрывая рот, пока ее тело совершенно замерло.

Эревос внимательно изучал ее реакцию. Был ли это какой-то человеческий жест? Неужели Лиссена закрыла рот, чтобы он не засунул в него свой новый член?

Ох.

Если простое давление его руки вызвало

такие

ощущения — если оно так быстро спровоцировало подобный отклик в его теле, — то каково будет почувствовать ее губы, мягкие и теплые, смыкающиеся вокруг него вместо нее?

Его взгляд снова опустился на себя, на твердую длину, гордо и непреклонно стоящую между его ног, твердую, как его голова, пульсирующую жизнью и жаром.

— Я мало что об этом знаю, — произнесла Лиссена, хотя ее голос прозвучал тише, чем раньше, смягченный и частично проглоченный ладонью; и когда она медленно опустила руку, кончик ее пальца зацепился за нижнюю губу, слегка оттянув ее вниз, прежде чем она вернулась на место.

Этот единственный, рассеянный жест полностью завладел вниманием Эревоса.

На долгое мгновение он вообще не мог уцепиться за ее слова, не мог вспомнить, что она сказала и почему, потому что все его мысли сузились до изгиба ее рта, легкого давления кончика пальца на ее губу и внезапного, незнакомого осознания того, как его собственное тело отзывается на малейшее ее движение.

А затем она подползла ближе.

Ее колени скользнули по его левому бедру, пока она двигалась; контакт был легким, и всё же он прошил его пульсацией, словно ее прикосновение нащупало скрытый шов под его кожей и высвободило что-то внутри него.

— Перед моей помолвкой, — продолжила Лиссена, — мама научила меня, как доставить мужчине удовольствие.

Слово «помолвка» поразило Эревоса.

Тот самец человека — тот, кто посмел поверить, что она может принадлежать ему, тот, кто напугал ее,

вожделел

ее — вспыхнул в его разуме ледяной вспышкой, и на мгновение Эревос почувствовал, как знакомая, разъедающая тяга ярости туго сворачивается в груди, настолько острая, что шипы вдоль его позвоночника дернулись в ответ, готовые расцвести вновь.

— Надеюсь, вы не возражаете, — пробормотала Лиссена.

Ее рука сначала легла на его бедро, а затем вторая рука сомкнулась вокруг него.

Мысли Эревоса испарились.

Ее хватка была нежной, пальцы скользили вдоль его длины медленными движениями, которые заставляли ощущения спиралью закручиваться внутри него; каждое движение ее руки оставляло за собой жар, давление и нечто пугающе близкое к боли — настолько ошеломляющее в своей новизне, что его мышцы непроизвольно напряглись.

— Лиссена... — простонал он; звук вырвался из него прежде, чем он успел придать ему форму, прежде, чем он смог его остановить.

За всё свое существование он никогда не испытывал ничего подобного.

Единственным сравнением, за которое мог уцепиться его разум, был тот миг, когда она попробовала испеченный им хлеб, то, как тогда внутри него тоже расцвело нечто теплое и неустойчивое, словно ее удовольствие проникло в него и изменило его изнутри.

Он смотрел за движениями ее руки, завороженный тем, как ее пальцы обхватывали его, контрастом между ее мягкой кожей и твердым жаром его тела. Он поднял взгляд на ее лицо и обнаружил, что она наблюдает за ним так же пристально, ее глаза были обрамлены ресницами.

Ее запах вернулся мгновенно.

Он заполонил воздух между ними, густой, сладкий и пьянящий, куда более сильный, чем раньше, окутывая его так, что казалось, будто он обрел вес, будто в него можно погрузиться и затеряться целиком; и Эревос понял, что именно этого он и хочет. Он хотел утонуть в ее сладости, в ее руках, во всём этом новом, неизведанном, чем бы оно ни становилось между ними.

Дыхание Лиссены замедлилось, каждый вдох становился глубже предыдущего, и Эревос слышал тихое втягивание кислорода в ее хрупкие человеческие легкие, мягкое высвобождение, когда она выдыхала его обратно. И осознание этого наполняло его нежностью, которой он еще не знал названия.

Он обожал это.

Он обожал то, что его певчая птичка дышала воздухом, который он для нее создал; что ее грудь вздымалась и опадала потому, что он позволил атмосфере своего царства баюкать ее; что она носила на коже одежду, сотканную из его теней; что ее руки держали его член без страха, без колебаний, и что она больше не смотрела на него как на нечто, от чего нужно бежать.

Эревос обожал Лиссену.

Пока ее пальцы всё еще сжимали его, а эта густая, пьянящая сладость изливалась из нее волнами, он, движимый одним лишь инстинктом, наклонил к ней торс и скользнул правой рукой вокруг ее талии, притягивая ближе, пока их тела не соприкоснулись полностью; внезапная потеря равновесия заставила их обоих повалиться на мягкую кровать под ними.

Лиссена ахнула от неожиданности.

Этот звук провибрировал сквозь него, а ее рука рефлекторно сжалась на его члене — именно в тот миг, когда Эревос растерял остатки своей хрупкой сдержанности и навалился на нее, осторожно распределяя вес, чтобы не раздавить ее, хотя каждая частица его существа горела от жара, давления и непреодолимой потребности стать еще ближе.

Ощущение достигло пика слишком быстро.