Молитва не Богу

Глава 26

Глава девятнадцатая

Муза художника

Лиссена

Лиссена проснулась, чувствуя себя теплее, чем обычно: она уютно устроилась в своей новой, невероятно мягкой кровати, укутанная слоями роскошных одеял и окруженная потакающим ее желаниям изобилием подушек, которые баюкали ее со всех сторон, словно гнездышко, свитое для королевских особ.

Это было всё, о чем она только могла просить: проснуться как истинная принцесса, окутанная комфортом, пока ее тело слегка утопало в плюшевом матрасе.

Тот факт, что всё вокруг было черным — простыни, занавески, мягкое мерцание тени, клубящейся по углам комнаты, — ничуть ее не смущал.

Скорее наоборот, это заставляло ее чувствовать себя... особенной.

Она была всплеском цвета, живым контрастом в месте, целиком высеченном из тени, и это почему-то позволяло ей чувствовать себя более заметной, более живой.

Она позволила мыслям течь свободно, гадая, что бы подумала ее семья, увидь они ее сейчас: лежащую в роскоши, защищенную и окруженную заботой, под присмотром существа, которое дало ей больше, чем они когда-либо.

Но они не заслуживали доброты Эревоса.

Бог — кем бы он себя ни называл — такой милосердный, странный и нежный, никогда бы не стал тратить свою благодать на тех, кто предал ее, кто осудил и выбросил ее ради приличий и жадности.

Возможно, она тоже была жадной. И всё же... это ее не тревожило.

Внутри нее расцветало нечто странное — чувство свободы, не связанное с расстоянием или местоположением, а заключающееся в способности действовать, думать, говорить, смотреть Эревосу в глаза и не испытывать стыда.

Это была свобода, которая позволяла ей чувствовать, что она впервые может дышать полной грудью.

Никто не велел ей вставать засветло, драить полы или натирать мебель до ломоты в пальцах.

Хотя она признавалась себе, что порой уборка доставляла ей удовольствие, особенно когда она злилась.

Она любила бормотать себе под нос, выплескивая эмоции, пока смахивала пыль в тех углах комнат, на которые никто другой и не взглянул бы.

Но теперь, когда она полностью открыла глаза, этот знакомый, утешительный ритуал сменился ее богом.

Эревос лежал рядом с ней.

Она впервые видела его в по-настоящему расслабленной позе: его длинное тело было неподвижным и удивительно умиротворенным на фоне темного постельного белья, и от этого зрелища ее наполнило мягкое тепло, не имевшее ничего общего с одеялами.

Это было... приятно.

Это ощущалось по-домашнему, а Лиссена любила домашний уют.

— Ты проснулась, — произнес Эревос; его голос был глубоким и мужественным, и Лиссена повернулась на бок, чтобы посмотреть на него, а ее волосы мягкой волной упали на лицо.

Он наблюдал за ней этими темными, немигающими глазами — непроницаемыми, как всегда, похожими на фиолетовое стекло, отражающее мир, которого она не могла разглядеть, — и по какой-то причине Эревос выглядел... крупнее обычного.

Может, дело было в ракурсе. Может — в непривычности видеть его лежащим. Кровать была огромной, но Эревос, неподвижный и массивный, возлежащий на своей половине, казался едва ли не больше, чем позволяло само пространство.

— Мы говорим «доброе утро», — произнесла она с сонной улыбкой, а затем добавила: — Доброе утро.

— Доброе утро, — повторил Эревос; его широкий рот растянулся в усмешке, в очередной раз обнажив слишком много зубов, и, хотя она уже привыкала к их виду, она всё еще не до конца свыклась с тем, как они поблескивали в тусклом свете.

Она откашлялась, ее улыбка слегка дрогнула.

— Множество впечатляющих зубов.

— Я знаю, — ответил он, и его ухмылка стала лишь шире, словно он гордился ее замечанием.

Он лежал, опираясь на одну мускулистую руку; его темное тело свернулось, словно у крупной отдыхающей кошки, и когда Лиссена позволила своему взгляду скользнуть ниже, она совершенно внезапно заметила, что одна его нога закинута на другую, колено слегка приподнято, а ступня свободно свисает в самой непринужденной и забавной манере.

Она моргнула.

А затем рассмеялась.

Где, скажите на милость, он нахватался таких поз? Она никогда бы не представила Эревоса развалившимся в подобном виде, словно скучающий аристократ или чересчур пафосная статуя.

Эревос с любопытством проследил за ее взглядом и спросил:

— Что тебя так забавляет, певчая птичка?

Но Лиссена уже перекатилась на спину, хватаясь за бока и смеясь еще сильнее, задыхаясь от восторга.

— Вы, — выдохнула она между приступами смеха. — Вы лежите как... как натурщица художника! Из больших городов!

И это было правдой. Она видела подобные картины: их продавали в рыночных палатках ее деревни, тайком привозили из городов, хранили в переплетенных кожей папках и шептались о них, прикрывая рты ладонями.

Женщины, запечатленные в провокационных позах, нежащиеся в изысканных постелях или на кушетках; их тела были задрапированы в шелк или обнажены полностью. Для ее маленькой деревеньки это было чем-то неслыханным, скандальным и совершенно диким, а теперь вот он — Эревос, ее пугающий богоподобный спутник, делающий то же самое, даже не осознавая этого.

Посмеявшись добрую минуту, Лиссена наконец начала успокаиваться; ее грудь вздымалась и опадала от легких отголосков радости, а улыбка всё еще играла на губах, пока она утирала слезы, скопившиеся в уголках глаз.

Она снова перевела взгляд на своего бога, который всё так же полулежал, всё так же оставался совершенно неподвижным, всё в той же нелепой позе.

— Так очень удобно, — произнес наконец Эревос низким и будничным голосом, и Лиссена передразнила его, оперевшись на одну руку, согнув колено и позволив ступне свободно болтаться, в точности как у него.

И это, призналась она себе, было действительно очень удобно. Но когда она приняла эту позу, Эревос не рассмеялся.

Он смотрел не отрываясь.

И хотя она не могла до конца объяснить разницу между тем, чтобы просто «смотреть», и «смотреть не отрываясь», когда дело касалось его глаз, она всё равно успела это понять.

Эта разница крылась в неподвижности, в остроте его внимания, в том, как сам воздух, казалось, сгущался вокруг нее, когда он вот так за ней наблюдал.

Эревос не был человеком — или богом — многословным, но он так многое выражал глазами.

В них было нечто подавляющее, пожирающее своим вниманием; казалось, каждый раз, когда его взгляд останавливался на ней, он сдирал еще один слой с ее кожи и души.