Молитва не Богу

Глава 16

Глава девятая

Взглянуть на бога

Лиссена

После того как Лиссена попросила кровать стать укрытием, так оно и вышло. В какой-то момент она перестала благоговейно ахать каждый раз, когда тени подчинялись ей. Она начала принимать это, ожидать этого, использовать для своих нужд.

Стул превратился в оружие — дубинку, достаточно тяжелую, чтобы твердо лежать в руке, но не слишком тяжелую для удара. Кровать свернулась, образовав пустое убежище. Стол изменился, стал широким и изогнутым, превратившись в щит между ней и неизвестностью.

Комната больше не походила на ту, что создал Эревос.

— Певчая птичка?

Прежде чем она успела осознать, что это голос Эревоса, она закричала. Когда крик вырвался из ее горла, корона слетела с ее головы, упав на темный пол. Сердце так яростно заколотилось о ребра, что она подумала, будто сейчас просто умрет прямо здесь, под кроватью, которая больше не была кроватью, в окружении оружия, которое она сама же и создала.

Но затем тени сгустились. Тьма вокруг нее стала темнее, плотнее, словно узнала его раньше, чем она. Медленно, инстинктивно она подняла голову, а затем вспомнила, что ей не положено смотреть прямо на бога. Да и на мужчину тоже.

Ее взгляд снова упал, а тело виновато сжалось, становясь еще меньше.

Эревос опустился перед ней на колени, и она увидела, как его колено — черное, как сама пустота, — прижалось к полу. Все вокруг казалось темнее, словно его присутствие снова сделало тени реальными. Когда ее корона упала, она услышала, как та ударилась о что-то твердое, и этот звук ее удивил. Пол размягчился в его отсутствие, как и все остальное. Но теперь, когда он был здесь, комната вспомнила, какой должна быть.

Долгая минута прошла в тишине, и медленно ее сердце вернулось к привычному ритму. Оно больше не заглушало ее мысли.

Потому что ее бог вернулся, и раз Эревос здесь, то, несомненно, всё точно будет хорошо.

Он поднял корону с пола, осторожно погладил ее пальцами и без единого слова водрузил обратно ей на голову.

— Почему ты так испугалась? — спросил он.

Его голос был очень добрым, и в этот миг Лиссена задалась вопросом, не проверка ли это — проверка веры, проверка правды. Ведь Эревос был богом, разве не так? Должно быть, он уже знал ответ. Боги знали все. Они знали так много, что люди никогда не смогли бы постичь всю необъятность их величия.

Возможно, он проверял ее честность или преданность. В любом случае она не видела причин лгать.

Она никогда не лгала — никому.

И она никогда

не

солжет своему богу.

Ей хотелось понять его, узнать свое место в этом странном и меняющемся пространстве, которое больше не походило на ту комнату, какой было раньше. Она хотела знать, чего он от нее ждет, как она может служить ему, как может доказать, что достойна той силы, которую позаимствовала, и того убежища, которое ей дали.

— Я испугалась, потому что кто-то ждал снаружи, — ответила Лиссена. И это было правдой. Она была по-настоящему, глубоко напугана. Напугана тем, что странное присутствие за стенами прорвется сквозь мягкие, живые тени и схватит ее за горло, вытащит наружу и сожрет, пока ее бог в отлучке, слишком далеко, чтобы остановить это.

Она боялась, что Эревос не успеет вернуться вовремя.

Боялась, что умрет в месте, которого не понимает.

Боялась, что ничего не добилась в жизни, дарованной ей родителями, которые ее предали.

Лиссена всегда была простой девушкой с простыми мечтами и простой жизнью. Она готовила, убирала и безропотно выполняла любую работу по дому, которую ей поручали. Она была добра к окружающим и даже встретила нескольких людей, которых могла назвать друзьями. Ее мир был крошечным, но он принадлежал ей — до того самого момента, когда перестал.

До того момента, как ее семья отвернулась от нее.

И они сделали это именно тогда, когда она чувствовала себя самой счастливой. Когда она думала, что ее жизнь наконец-то может превратиться во что-то светлое.

Возможно, Лиссена все-таки не была такой уж простой.

Ведь теперь у нее был бог.

— Надеюсь, я не оскорбила вас своим взглядом... — пробормотала она; ее голос был тихим от стыда, а взгляд снова опустился в пол. Она не хотела — правда не хотела, — но в своем отчаянии забылась. Забыла о правилах. Забыла о страхе снова оступиться.

Она не смогла построить ту жизнь, которую хотела, и теперь, возможно, терпела крах и здесь.

— Что значит «оскорбила»? — спросил Эревос, и у Лиссены перехватило дыхание.

Она не знала, как ответить. Она не была уверена, не понимает ли он этого слова или же снова проверяет ее, подталкивая к признанию своих грехов.

И поэтому — тихо, дрожащими руками — она это сделала.

— Я посмела поднять взгляд на ваше величие, — прошептала она.

Пока она говорила, по ее телу пробежала легкая дрожь. Поднимать взгляд на божественное было наказуемым грехом; ее учили этому с тех самых пор, как она начала ходить. С самых ранних воспоминаний ей устанавливали правила. Никогда не выходить из дома после наступления темноты. Никогда не лгать. Всегда слушаться родителей. Никогда не смотреть вверх без разрешения. Никогда не задавать вопросов. Никогда не желать слишком многого. И никогда то, и никогда это.

А теперь, под тяжестью присутствия своего бога, Лиссена больше не знала, что делать.

Эревос поднялся, и, когда он это сделал, Лиссена почувствовала, как возвращается тепло.

Это было не впервые; такое случалось и раньше: один раз в ее настоящей комнате в ее собственном мире и снова — когда она только прибыла в эту обитель живой тьмы. Здешняя температура никогда не была по-настоящему холодной, но и теплой тоже не была; она зависла где-то посередине, в месте, где не было времен года. Но всякий раз, когда Эревос приближался к ней, что-то в воздухе менялось, и в ее груди расцветало тепло.

— Ты можешь смотреть на меня, — произнес Эревос, и сердце Лиссены начало колотиться так сильно, что ей показалось, будто оно сейчас пробьет ребра.

— Как я могла…

Неужели ей послышалось?

Неужели бог и впрямь только что

предложил

ей поднять глаза?

— Ты могла тогда, — продолжил Эревос, — и можешь сейчас.

Ее глаза распахнулись так внезапно, так резко, что на одно леденящее душу мгновение она подумала: должно быть, это конец ее жизни. Наверняка никто не должен был пережить подобный приговор. Эревос вспомнил. Он видел тот момент, когда она согрешила, впервые посмотрев на него.

И Лиссена сломалась.