Страница 22 из 92
Глава 15
Глава восьмая
Певчая птичка в Пустоте
Эревос
Эревос заметил, что ему было необычайно тепло.
Обычно он не испытывал подобного ощущения. Демоны по своей природе не могли согреваться сами по себе. Тепло предназначалось для крови, дыхания и бьющихся сердец, для созданий из плоти, а не для таких сущностей, как он. В его мире, месте, которое смертные называли
Пустотой
, тепло было аномалией. Создания, обитавшие там, всегда оставались холодными.
Сама
Пустота
была странным местом, особенно для человеческих глаз, — почти точным подобием Земли, но не совсем. Там росли деревья цвета вина, а их кора была темнее полуночи. Там были реки и пруды, но их воды текли черным, как чернила, и любой, кто попытался бы отыскать в них свое отражение, нашел бы лишь еще больше бесконечной черноты. В Пустоте не было ни солнца, ни звезд, за которые мог бы зацепиться свет, ни ветерка, чтобы всколыхнуть воздух, ни кислорода, чтобы наполнить человеческие легкие. Ничто в Пустоте не жило в том понимании жизни, которое было знакомо смертным. Это было царство тьмы и безмолвия, столь глубокого, что оно могло стать звуком.
Большинству людей Пустота показалась бы бессмертной и чуждой, но для Эревоса она была домом.
И теперь он намеревался сделать ее домом и для
нее
тоже.
Поэтому он шагал сквозь тишину, пока его тепло остывало, направляясь туда, куда мало кто осмеливался приближаться. Демон, обитавший там, был отвратителен как внешне, так и нравом, и славился тем, что умел превращать правду в яд, улыбаясь при этом. Поговаривали, что он был жесток без всякой на то причины.
Но Эревоса это не заботило.
Он не отступал ни перед жестокостью, ни перед красотой, ни перед тем, что лежало между ними. Он пришел с определенной целью. И он намеревался накормить свою маленькую смертную певчую птичку. Дать ей пропитание, обеспечить всем, что ей когда-либо может понадобиться.
Эревос приблизился к зеву пещеры, расположенной далеко за пределами тех мест, где предпочитали бродить лишь немногие демоны его рода. Она находилась на самых задворках Пустоты, где земля сворачивалась сама в себя, а тени становились достаточно густыми, чтобы приглушать звуки: место, куда заглядывали редко, и уж точно не без веского повода.
В Пустоте демон мог поселиться в пещере лишь по нескольким причинам.
Первая: демон был болен и больше не мог сам о себе позаботиться.
Вторая: демон приютил животное — редкость, но случалось и такое, — и это создание либо приболело, либо приносило потомство.
Третья: торговля.
В отличие от человеческого мира, в Пустоте не торговали монетами, тканями или блестящими безделушками, которые так ценили смертные. Шелк не был валютой, а рынка золота не существовало. В Пустоте демоны обменивались эмоциями. Чувства собирали, придавали им форму и превращали в предметы, имеющие вес, вкус и память. Торговцы отправлялись в человеческий мир, чтобы собрать эти дары — слезы, смех, тоску, — заключенные в фиалы, жемчужины и странные мерцающие осколки света или тьмы.
Для демонов посещение мира людей было задачей, которая мало кому доставляла удовольствие. Смертные редко вызывали интерес, разве что в качестве пропитания, и еще меньше находилось демонов, желающих задерживаться среди шума и ритуалов этого рода. Зачем присутствовать на похоронах, чтобы собрать горе, если можно просто выменять плачущий глаз, все еще хранящий тепло печали? Зачем гоняться за скорбящей вдовой по ее ветшающему дому, если боль ее утраты можно было купить на рынке в аккуратной упаковке?
Демоны предпочитали простоту.
Но Эревос направлялся не на рынок. Он шел дальше. За пределы торговых кругов. За пределы более сговорчивых торговцев.
Он направлялся в пещеру торговца иного рода.
Ролам.
Имя, которое произносили лишь наедине, если вообще произносили. Демон, который торговал более редкими товарами, более странными вещами. И если большинство порождений Пустоты мало интересовались человеческим миром, за исключением того, что можно было поглотить, Ролам был другим. Он коллекционировал. И хотя Эревос никогда подолгу не задерживался в присутствии Ролама, однажды он видел кое-что из собранного этим странным демоном: пряности с далеких земных рынков, заспиртованные органы, пряди человеческих волос и другие вещи, которые Эревос до сих пор не пытался ни понять, ни оценить.
Потому что теперь у него была маленькая певчая птичка, о которой нужно было заботиться. Смертная. И Эревос видел, как она ест, наблюдал, как она выбирает пищу теплую и сладкую, как избегает печали и страха, словно тоже могла ощущать их вкус, как и он сам.
Она не стала бы питаться слезами горя. Она не стала бы жевать пузырьки страха, которые так любили демоны. Ей нужно было что-то другое. И он надеялся, что у Ролама это найдется.
— Приветствую, Эревос, — задумчиво протянул Ролам, развалившись в кресле, которое выглядело так, будто его притащили из человеческой таверны.
Все демоны знали друг друга. Их и так было не слишком много. Никто не помнил, откуда они взялись, и никто не видел, чтобы рождались новые демоны. Они просто существовали — существовали всегда, — и больше их никогда не становилось.
Эревос кивнул сидевшему напротив демону. Ролам был таким же темным созданием, как и он сам, хотя глаза у него были больше — фиолетовые сферы, слабо мерцающие в полумраке.
Рядом с Роламом вытягивала свои длинные конечности херта, расправляя пушистые лапы со своеобразной ленивой грацией. Это было создание Пустоты, похожее на кошку, но не совсем — по ее шерсти пробегала рябь теней. Когда Эревос переступил порог пещеры, херта перевернулась на бок, подставляя живот.
— Заинтересовался людьми, не так ли? — спросил Ролам; его голос походил на скрипучее мурлыканье, а взгляд следовал за Эревосом, пока тот проходил вглубь пещерной лавки.
Здесь было темно, как и в большинстве уголков Пустоты; помещение освещалось лишь зависшими в воздухе светящимися сферами. Каждая из них мягко пульсировала заключенной внутри эмоцией. Некоторые светились красным от ярости, другие — синим от печали, третьи пульсировали золотом от тоски. Эревос прошел мимо одной странной сферы и остановился.
Внутри нее мерцала полупрозрачная белая жидкость; аромат был довольно сладким.
Эревос замер, и то странное тепло вернулось, поднимаясь где-то глубоко в груди. Он бросил мимолетный взгляд на сферу, а затем отвернулся.
— Я хочу накормить человека, — сказал он наконец.