Страница 16 из 92
Глава 12
Глава пятая
Смысл преданности
Лиссена
Она сидела на пустоте.
Под ней не было пола, лишь намек на него. Плоский отпечаток, нарисованный тенью, словно мир окунули в чернила и оставили сохнуть как попало. Ее ладонь опиралась на эту пустоту, слегка погружаясь в нее, но не чувствовала ни текстуры, ни шероховатости — лишь жуткое ощущение, будто прикасаешься к мысли, к чему-то, чего на самом деле здесь нет, но что упорно требует, чтобы его почувствовали.
Все было не так.
Стены, кровать, сам воздух — все было погружено в тень. Очертания сохранились: контур комода, острый угол дверного проема, знакомое возвышение ее кровати, но теперь они стали пустыми набросками, написанными смолой. А в самом центре всего этого находился он.
Живая масса черноты, изменчивая и пульсирующая, намек на форму там, где никакой формы быть не должно. У него не было четких границ, лишь движение, подобное дыму, который понял, как удерживать себя воедино.
Затем его глаза открылись.
Две идеальные фиолетовые сферы, уходящие вглубь, и ее разум, несмотря ни на что, потянулся к молитве. Но она не пошевелилась.
Потому что всё снова начало меняться.
Тьма, которая была Эревосом, начала втягиваться внутрь, сворачиваясь и уплотняясь, а время, казалось, замедлилось, чтобы подстроиться под ритм его воплощения. Его рост — слишком исполинский, чтобы поместиться в узких границах ее комнаты, — сжался ровно настолько, чтобы уместиться. Обрели форму плечи, широкие и массивные, словно высеченные из мрака еще до того, как зародился сам свет. Следом появилась грудь; мышцы, словно каменные плиты, были обтянуты чем-то, что притворялось кожей. Лиссена не знала, пугаться ей или восхищаться.
Эревос был огромен.
Каждая его мышца выглядела так, словно была выкована до того, как в мир пришла мягкость, каждое сухожилие перекатывалось со сдерживаемой силой. Его бедра, широко расставленные, мощные, твердые и совершенно безжалостные, казались высеченными из той силы, о которой мужчины могли лишь мечтать. Это был не мужчина. Это было то, что мужчины представляли себе, когда хотели внушать страх.
И последним появилось его лицо. Голова мужчины, но безликая. Ни рта, ни носа — только глаза, эти бесконечные, наблюдающие фиолетовые глаза.
Голоса её родных, всё ещё скребущиеся по ту сторону теневых стен, начали затихать, медленно поглощаемые мраком по мере того, как комната темнела ещё сильнее — если такое вообще было возможно.
Он смотрел на нее, а она — на него.
Он ждал, а Лиссена не могла осмыслить происходящее. Она уже забыла об ужасном рыцаре по имени Каан. Она не замечала криков за новой дверью. Она думала лишь о том, что только что произошло.
Она молилась. Она позвала бога, и вот он пришел, прося ее пойти с ним. Но что это значило? Что значит — уйти с таким богом?
Ей суждено умереть?
— Я не хочу умирать, — прошептала она и наконец осознала, что говорит с настоящим богом.
Она должна преклонить колени. Ее тело знало это, даже если сердце еще не поняло. Неужели она так быстро забыла, как проявлять почтение?
Она медленно пошевелилась, подогнула под себя ноги и, опираясь на руки, выпрямилась в позе покорности. Она мягко положила ладони на бедра и опустила взгляд.
Помимо того, что он был богом, он был мужчиной, и она не могла смотреть ему в глаза — только не теперь, когда увидела, что они у него есть. Он был богом, и она обязана была проявить уважение.
Лиссена боялась, и всё же страха не было.
Она не знала, что делать.
— Почему ты решила, что должна умереть? — спросил Эревос, и она почувствовала изменение в его присутствии: он отстранился от нее, беззвучно, но ощутимо. Это смещение в воздухе вызвало у нее желание поднять голову, проследить за ним взглядом, узнать, что он делает, но она этого не сделала.
Ей нельзя.
— Вы сказали, что хотите забрать меня с собой… — пробормотала она дрожащим голосом.
— И это значит, что ты умрешь?
Как она могла о таком спросить? Как она посмела задавать ему вопросы? Глупая, глупая Лиссена. Она никогда раньше не разговаривала с богом — по крайней мере, никогда не получала ответа, — и даже не мечтала оказаться в присутствии одного из них. Он мог сделать с ней всё, что пожелает.
Поэтому она не поднимала глаз и держала голову склоненной, ведь это казалось правильным, ведь ее тело само приняло форму молитвы, и на этот раз — впервые в жизни — она была обращена не к тому, кто никогда не слушал.
Они
не слушали.
Ни когда она была ребенком, изнывающим от страха, молящимся со сжатыми на груди крошечными кулачками, чтобы мамин кашель прошел. Ни когда она просила, чтобы козы перестали умирать и у них появилось молоко на продажу. Ни когда она шептала в подушку ночь за ночью, прося безопасности, любви или ласкового мужа, они молчали.
Они
молчали всегда.
Они
ничего не давали.
А
он
пришел.
И эта истина была ей ясна.
Она не могла осмыслить это так глубоко, как ей хотелось бы. Но он ее услышал. Она зажгла пламя, закричала в душе, и он разорвал завесу между мирами, чтобы встать между ней и тем человеком, который сломил бы ее. И он не стал ждать благодарности, не потребовал ритуалов, прежде чем стереть угрозу.
Вот это — сила. Вот это — бог.
Она медленно выдохнула и опустилась еще ниже, прижавшись лбом к полу — хотя здесь не было настоящего пола, только тень, — но и он ощущался им, словно каждая поверхность теперь носила его имя. Воздух, пол, тяжесть в ее груди — все это было Эревосом. Она согнулась вперед, сжимаясь в комочек, руки вдоль тела, ладони раскрыты, позвоночник изогнут так низко, что она почувствовала натяжение у основания черепа, и все же она не подняла головы.
Она еще никогда не чувствовала себя такой крошечной и никогда — в такой безопасности.
Эревос. Эревос. Эревос.
Здесь не было священной комнаты. Не было голоса старца, указывающего, что она должна и как ей следует говорить. Не было никаких храмовых правил, никаких ритуалов, которые нужно было заучивать наизусть. Было лишь одно: её истина.
Этот бог пришел, когда другие не пришли.
И за одно это он заслуживал всего, что её учили отдавать, и даже большего. Если бы у преданности был вес, она бы отдала всю свою преданность ему. Если бы у веры была форма, она бы вылепила её по его образу.