Страница 15 из 92
— Они продали тебя, Лиссена, — сказал он. — Они назначили цену за твою кровь и с улыбками на губах отдали тебя на бойню. Они называли это любовью, чтобы ты охотнее преклоняла колени.
— Но они... они кормили меня, заботились обо мне...
— Думаешь, клетка перестает быть клеткой, если её прутья поцеловали, прежде чем закрыть?
Она отвернулась, и по её щекам беззвучно покатились слезы.
Эревос не был уверен, почему она вдруг начала защищать тех, кто причинил ей зло. Но он не всегда понимал человеческие повадки. И потому он решил наконец сказать ей.
— У тебя есть выбор, — сказал он. — Остаться или уйти.
Её глаза расширились. Медленно она перевела взгляд на затененную стену, где когда-то было окно.
— Как я могу бросить их? — прошептала она; её сердце колотилось так громко, что ему захотелось подойти поближе и почувствовать это самому.
— Семью, которая тебя предала? — спросил он. — Тех, кто смотрел, как ты дрожишь, и не сказал ни слова, пока он тянулся к твоему горлу?
Она медленно покачала головой, словно это движение причиняло ей боль.
— Я больше не знаю, во что верить.
— Тогда верь мне, — сказал Эревос. — Пойдем со мной, Лиссена. Покинь этот дом пустой любви и отравленного милосердия.
Он наблюдал за ней долгое время.
Он запомнил, как её пальцы задерживались на краю чашки, движение её горла, когда она сглатывала. Он считал каждый её кусочек, подмечал, от какой еды она в удовольствии закрывает глаза, от каких текстур вздрагивает. Он выучил, что ей нужно для выживания — хлеб, вода, тепло, — и запечатлел в памяти названия всех предметов, которыми когда-либо дорожили её руки. Он сделал это, чтобы воссоздать их, чтобы предложить их ей вновь.
Человеческая преданность никогда не была одинаковой от одной души к другой.
Но её преданность была соткана из тоски и света, хрупкая и обжигающая. Это была самая изысканная преданность, которой он когда-либо жаждал.
Она колебалась, а он ждал, потому что у него было всё время этого мира.
— Пойдем со мной, Лиссена, и я стану твоим богом.