Молитва не Богу

Глава 11

Глава четвертая

Рожденный из сломанной молитвы

Эревос

Она молила о Боге, и поэтому он им стал.

Когда эта маленькая смертная зашептала во тьму, а её голос, тонкий от горя, срывался, он почувствовал тот миг, когда её вера дала трещину, и, поскольку его всегда тянуло к сломленному, он прислушался.

Остальные отвернулись, довольствуясь своими храмами, песнями и молитвами живых, удовлетворенные благовониями, жертвоприношениями и ритмом непрерывающегося дыхания. Но он, Эревос, услышал то, что они отказались слышать; он питался тем, к чему они не желали прикасаться.

Он почувствовал её отчаяние еще до того, как она зажгла пламя, а когда она это сделала, он ощутил его вкус. Оно было божественным, первозданным и до того восхитительным.

В то мгновение, когда её душа надломилась, в ту секунду, когда её колени ударились об пол, а дыхание перехватило в горле, словно застряв между рыданием и криком, он понял, что она позвала его. Не по имени, не вслух, а на самом древнем языке: языке преданности.

И потому он пришел.

Рука мужчины потянулась к ней, его грязные и жадные пальцы скрючились, словно намереваясь потащить её за волосы. Но Эревос уже прибыл.

Он пустил свои тени по расщепленному дереву и потрескавшемуся камню — темным приливом, скользящим по стенам, пока не достиг мужчины, чей рот всё еще шевелился — всё еще говорящего, всё еще источающего пошлость, — пока его челюсть не дернулась и не распахнулась в сдавленном вздохе, когда струйки дыма обвили его горло, словно нечто живое. Тот попытался закричать, а может, даже попытался помолиться.

Но было слишком поздно.

Он не принадлежал ей. Он не имел значения.

За спиной мужчины Эревос возвысился; тени росли и извивались, перетекая в гротескные образования и полуформы, мерцая между обличиями, которые ни один живой разум не должен был увидеть, не говоря уже о том, чтобы назвать, — а затем он поглотил его.

Его масса выплеснулась наружу, по полу, на балки, словно чернила, пульсирующие в венах, слишком тонких, чтобы их удержать, и когда он сжался, позвоночник мужчины хрустнул со звуком, который едва не превратился в песню. Эревос любил звук умирающей добычи: когда тело бьется в конвульсиях, плоть рвется, а кости разлетаются вдребезги.

А Лиссена смотрела.

Её глаза были широко раскрыты, влажны и безумны от ужаса. Хотя сейчас у него не было глаз — лишь присутствие, лишь тяжесть, тень и сильный голод, который мог бы поглотить и её, — он чувствовал её взгляд, чувствовал, как её молчание обвивается вокруг краев того, чем он был.

Она была на вкус как вера и агония, как молоко и мед.

Лиссена попятилась, хотя отползать было некуда. Ползла на месте, дрожа, в смятом платье и с мокрыми от слез щеками.

— Я услышал тебя, — сказал он; его голос был низким и звучал отовсюду сразу. — И я пришел.

Пока маленькая, дрожащая женщина перед ним боролась с невозможным, всё еще решая, реален он или нет, он собрал куски выбитой двери. Его тени заскользили по полу, волоча щепки по неровному дереву. Дверь со стоном встала на место, подогнанная невидимыми руками и запечатанная.

Он почувствовал её семью еще до того, как они заговорили. Их сбивчивое сердцебиение, резкие вдохи, терпкий привкус страха, наводняющий их кровоток. Он мог бы составить карту их тел по этому ритму.

— Лиссена? Лиссена!

Голос принадлежал её отцу. Глупый, не храбрый, выкрикивающий её имя так, словно она всё еще принадлежала ему.

Эревос, возможно, и не понимал, зачем её семье демонстрировать заботу после того, что они натворили. Но он знал, что это не имеет значения.

Для него имела значение лишь эта маленькая смертная по имени Лиссена, уставившаяся на него широко раскрытыми глазами, с дрожащими пальцами.

— Что там происходит? Открой дверь!

Кулаки ударили по его теням, ставшим твердыми как камень.

— Лиссена, ответь мне!

— Пожалуйста, боги... Лисс, пожалуйста!

— Открой эту дверь!

Шум был громким, их мольбы — искренними. Но они больше не могли до неё добраться. Эревос уже решил, что она принадлежит ему. Она же пока не решила, что о нем думать, и Эревос не торопил её с ответом.

У него было всё время этого мира, ведь он и так жил уже очень долго. Такое древнее существо, как он, не заботилось о криках и страхе смертных, до которых ему не было дела. На самом деле ему никогда ни до кого не было дела, но этот человек по имени Лиссена пленил его голодную душу.

— Кто... кто ты? — спросила она. Её голос был хриплым, тихим, едва ли больше, чем дыхание, облеченное в звук.

— Я Эревос, — ответил он, пока тени изливались из него, словно чернила, покрывая каждую поверхность в комнате — пол, стены, кровать и стол, — пока не осталась лишь пустота. — Тот, кого ты позвала.

Эревос не знал, зачем ей задавать такой вопрос, ведь он уже назвал ей свое имя и пришел на её зов. Но он был терпелив с ней. Он дал ей время подумать и всё осознать.

Лиссена перевела взгляд на почерневшую комнату и, широко раскрыв глаза, прошептала:

— Ты не… такой, как остальные.

— Нет, — сказал он. Эти отсутствующие боги, эти пустые идолы, которых люди создали для себя, чтобы цепляться за что-то при необходимости.

— Я не соткан из урожая или света, не из монет или молитв. Я — тьма под алтарем. Я — эхо, которое никогда не угасает.

— Я не хотела... Я не знала, реален ли ты.

— И всё же ты зажгла пламя, — сказал он, и тени замерцали, когда он приблизился. — Ты молила, чтобы хоть кто-то выслушал. И я выслушал. Ты придала своей преданности форму. Ты позвала, и я ответил.

После этого она ничего не сказала. Лиссена лишь сидела там, облаченная в белое платье, одной рукой опираясь на пол, а другую положив на бедро. Её волосы — светло-русые и распущенные — каскадом мягких волн спадали на спину и плечи, достигая бедер, словно вуаль, сотканная из сумерек. С этими зелеными глазами, широко раскрытыми, полными печали и страха, она напоминала херту — зверька, которого когда-то держали в домах на его родине. Он знал, что они похожи на кошек, которые есть у людей в этом мире.

Разум Лиссены кричал.

Он чувствовал эту спираль, разрывающую саму себя изнутри. Под её молчанием поднимались вина, горе и смятение.

За стенами из теней всё еще кричала её семья. Громкие голоса, стук ног о дерево. Один из братьев снова и снова выкрикивал её имя. И когда она вздрогнула, Эревос добавил еще больше своих теней на стены и сотканную из тьмы дверь.

Она повернулась на звук.

— Моя семья...