Страница 12 из 92
Глава 10
Глава третья
Лживая сделка
Лиссена
Дверь за ним закрылась.
Между каждым его шагом тянулась тишина.
— Можешь посмотреть на своего нового хозяина.
Взгляд Лиссены оставался прикованным к ногам, к подолу белого платья, которое она с такой гордостью надела всего несколько часов назад. Теперь оно дрожало в такт её пальцам.
— Я жду, Лиссена.
Она моргнула — раз, другой — и недоверчиво приоткрыла рот. Наверняка он не это имел в виду. Наверняка это ошибка, жестокая шутка или какая-то традиция, о которой она еще не знала.
Но она не пошевелилась. Она попросту не могла.
— Давай же, — сказал рыцарь, на этот раз громче. Его тон был резким и скучающим. Таким голосом разговаривали со слугами, а не с невестами. — Подними голову. Дай мне посмотреть, за что я заплатил.
Внутри всё оборвалось, словно камень бросили в спокойную воду. К горлу подступила желчь. Капля пота прочертила дорожку вдоль позвоночника, а еще одна скатилась по изгибу виска, щекоча щеку, словно незваная слеза.
Он заплатил.
Эти слова эхом отдавались в её голове снова и снова.
Он заплатил.
Чья-то рука мягко легла ей на спину; это был отец. Та самая рука, которая поддерживала её, когда она была маленькой, когда еще боялась темноты или глубоких мест на реке.
— Ну же, Лисс, — мягко сказал он. — Выпрямись. Сегодня великий вечер.
Его голос был добрым. Но он солгал.
Лиссена думала, что обе семьи обменялись монетой и какими-то подарками. Она знала, что именно так и заключаются браки. Она надеялась родить много детей человеку, который будет её любить, и навещать свою семью каждые несколько дней. Лиссена молилась всем четырем богам о хорошем человеке и верила, что её семья тоже этого желает.
Она верила, что её семья никогда не солжет.
На глазах навернулись слезы, когда она подняла голову.
Стоявший перед ней мужчина был облачен в доспехи, которые, возможно, когда-то и блестели, но теперь потускнели от времени и засохшей крови. Металл был поцарапан, измазан, скорее всего, со следами битв или… чего-то другого. Чего-то худшего.
Его глаза были такими бледными, что казались слепыми, но это было не так. Они были злыми, немигающими и голодными.
Когда он ухмыльнулся, шрам на его щеке растянулся, словно рана, которая вскрывалась заново.
— Я ожидал больше веснушек, — сказал он, сжимая рукоять меча. — Но мне нравится эта бледность. Более утонченная. На такой легче оставлять синяки.
Позади нее один из братьев издал тихий, неловкий смешок.
Что-то внутри неё натянулось так туго, что стало трудно дышать.
— Каан, — напряженным голосом произнес отец, слегка выступая вперед. — Возможно… стоит быть помягче. Она всё еще…
— Теперь она моя, не так ли? — перебил мужчина, не сводя с нее глаз. — Я заплатил достаточно. Разве нет?
Её отец откашлялся и потер костяшки пальцев.
— Ну, да, но…
— Значит, я буду говорить с ней так, как мне нравится. Объезжу её как следует. — Каан пренебрежительно отмахнулся, не оборачиваясь. — Свои монеты вы получили. А теперь оставьте свою гордость при себе.
Зрение Лиссены помутнело по краям. Пот на её коже стал холодным.
Он должен был улыбаться.
Он должен был взять её за руку, произнести её имя добрым голосом, как всегда делали её родные. Вместо этого он шагнул ближе, и Лиссена вздрогнула.
При этом его ухмылка стала еще шире.
— Уже страшно?
Она не могла дышать. Её взгляд метнулся к отцу, но он не ответил на него. Мать смотрела в пол. Все пятеро братьев отводили глаза.
Все они солгали.
Они любили её, кормили, были с ней добры, даже когда готовились её продать.
Те самые добрые руки, которые когда-то трепали её по волосам, были теми же руками, что взяли деньги и продали её, как скот.
Она отступила назад. Один раз. Затем еще.
— Вы продали меня, — прошептала она едва слышно.
Каан рассмеялся.
— Да брось, — сказал он. — Какой прок от дочери, если на ней нельзя выгодно нажиться?
И вот так просто Лиссена поняла, что боги никогда не слушали.
Четыре великих бога, перед которыми она преклоняла колени с самого детства — Калос, Лейир, Дженар, Сиваар, — отвернулись от неё. Не тогда, когда она кричала. Не тогда, когда грешила. А тогда, когда она была тихой. Когда была доброй. Когда умоляла.
Когда она
никогда
не лгала.
Кому она теперь принадлежала?
Не родителям и не братьям. Только самой себе.
Она сделала еще один шаг назад, пока не уперлась спиной в стену. Ухмылка рыцаря стала еще шире, а этот жестокий блеск в его глазах пригвоздил её к месту.
Она подалась назад, скользнула в сторону и развернулась, бросившись по коридору, ведущему в её комнату.
Не осталось никого, кто мог бы ей помочь. Не осталось богов, которым можно было бы молиться.
Она была одна.
— Лиссена! — рявкнул рыцарь у нее за спиной, но она не остановилась. Не обернулась.
Был еще один бог, которому она могла помолиться.
Где-то в глубине души она вспомнила о пятой свече. О той, которую никогда не осмеливалась зажечь. Как молиться богу, которого не знаешь?
Пожалуйста,
подумала она.
Ты — мой единственный шанс. Я умоляю тебя…
Слезы скользили по её щекам, беспрепятственно падая, пока её дрожащие пальцы сжимали дверную ручку.
За что они так с ней поступили? Разве она сделала что-то дурное?
Она всегда слушалась и всегда повиновалась. Она никогда не лгала…
А они — да.
— Лиссена, вернись сюда, — прорычал голос этого жуткого рыцаря; его слова щелкнули в коридоре, словно хлыст, обещавший пройтись по её коже в ту секунду, когда она станет его собственностью. Но она не принадлежала ему; она не могла, она не стала бы, и никакой голос, никакая угроза, никакие монеты в мире никогда не заставили бы ее душу смириться с этим.
Она забежала в комнату и захлопнула дверь; звук раскатился громом по её костям. С каждым вдохом она наваливалась на кровать, всем своим весом толкая её дюйм за дюймом по деревянному полу. Хоть та и была тяжелой, а сама Лиссена так устала — её желудок был пуст, а тело тряслось от горя, ярости и ужаса, — но слезы всё равно не переставали течь.
Кто ты, пятый бог? Позволь мне помолиться тебе. Пожалуйста, позволь мне помолиться.
Оглушительный удар сотряс дверь в дверной коробке, и кровать протестующе скрипнула под её напряженными конечностями, когда она уперлась в нее коленями; поясница ныла, а дыхание сбивалось в безумной спешке между рыданиями.