Страница 4 из 112
С этими словами мама вскочила и лентой тьмы срезала небольшой куст, растущий неподалеку, сдернула с плеч шаль, замотала в него куст и взяла на руки так, что издалека казалось – у нее на руках ребенок. В последний раз наши глаза встретились, а потом она развернулась и побежала прочь от собачьего лая, который был уже совсем близко.
– Давай-ка сюда. – Медведь затащил меня в яму, выкопанную прямо под этим поваленным деревом, и, повернувшись так, что я оказалась возле земляной стенки, обнял меня лапами и прижал к своему животу, загораживая своей спиной от солнечного света. Вонь от него была хуже, чем от Лохмача, но я даже не поморщилась, догадавшись, что в этой вони и есть мое спасение.
– Тише, тише, не плачь, – раздался нежный женский голос, и что-то мягкое коснулось щеки. Открыв зажмуренные глаза, я увидела прямо у себя перед носом белочку, гладящую меня по лицу. – Тише, а то собаки услышат. Твоя мама хотела, чтобы ты жила.
Я прикусила губу и задавила рвущиеся наружу рыдания. Хотелось реветь в голос, но белочка была права – мама не хотела, чтобы меня нашли.
– Вот и молодец. – Крохотная лапка стерла слезы с моей щеки. – Эй, ребята, поможем дядюшке Клыку малышку спасти.
– Поможем, – послышалось несколько голосов, и я почувствовала, как какие-то небольшие зверьки, размером не больше кошки, ложатся на меня, укрывая, словно одеялом. На ноги лег кто-то покрупнее, и даже на щеке возле уха свернулся кто-то совсем крошечный и очень мягкий. Только лицо осталось не укрытым.
– А теперь – все замерли и молчим, – шепотом скомандовала белка, прижавшись к моей макушке, и все сделали, как она велела, я тоже.
Собачий лай приближался, потом стали слышны голоса переговаривающихся мужчин, подбадривающих друг друга и собак, мол, след совсем свежий, нужно поспешить. Мне показалось, что они пробежали прямо у нас над головами, я замерла и затаила дыхание, но меня и правда никто не унюхал за запахом медведя и остальных животных. Лай и голоса удалялись, но мы оставались на местах. Потом послышался еще один голос, я не поняла, мужской или женский:
– Я прослежу за ними, не вылезайте, пока не разрешу, – а потом раздалось хлопанье крыльев.
– Перо проследит, – шепнула белочка. – Пока лежим.
И мы лежали. Было душно, тяжело от навалившихся зверей, плохо пахло, а самое главное – было страшно и очень хотелось плакать. Но я терпеливо лежала, понимая, что от этого зависит моя жизнь. Наконец, снова хлопанье крыльев и тот же голос:
– Все, вылезайте. Они другой дорогой ушли, здесь не появятся. Но на всякий случай Клюв и Крыло остались наблюдать и, если что, – предупредят нас.
Звери, лежащие на мне, быстро выбрались из ямы, а потом и меня подхватили медвежьи лапы и вытащили наружу. В неярком свете заходящего солнца я увидела вокруг много зверей и птиц – больше десяти, дальше я считать еще не умела. Некоторые звери были мне знакомы: две большие серые собаки – это волки, поменьше, рыжая и с пушистым хвостом – лиса. Белочку я тоже знала, и зайчиков, а еще были длинные зверьки с короткими лапками – и побольше, и совсем маленькие, я таких никогда не видела. И еще один побольше, похожий на толстую собачку с белой полосой на мордочке, а рядом – несколько точно таких же, но маленьких. И еще – словно большой ежик с очень длинными иголками. И все они окружили нас и смотрели с любопытством.
Наконец, толстенький, с полосой, не выдержал:
– Дядюшка Клык, и что тут у вас случилось?
– Вот, – медведь показал на меня, – за этой девочкой и ее мамой маги гнались, вроде как убить хотели. Мать ее попросила дочку спрятать, а сама погоню увела. Перо, что там дальше было? – обратился он к сове, сидящей на ветке того самого поваленного дерева, под которым мы прятались.
– Мне очень жаль, девочка, но мамы твоей больше нет. – Сова печально на меня посмотрела и вздохнула. – Но тебя она спасла, те люди решили, что вы погибли обе.
Я села прямо на землю и снова разревелась. Мама, моя дорогая мамочка! Ее больше нет, она оставила меня и никогда не вернется. Никогда меня не обнимет, не поцелует, не споет песенку на ночь. Не заступится за меня.
У меня больше никого нет. Я одна. И как я буду без мамы теперь? Я же все равно теперь умру. Зачем мамочка ушла, зачем меня оставила? Мама, мамочка!
Я сидела и рыдала, бормоча все это сквозь всхлипы, пока огромные лапы не обняли меня, не прижали к лохматой вонючей груди и не начали качать, словно маленькую.
– Тихо, девочка, не плачь. Дядюшка Клык с тобой, дядюшка Клык не оставит тебя одну. Ну, тише, тише…
– Так что там случилось? – спросил кто-то, и сова продолжила рассказ:
– Женщина та, со свертком на руках, добежала до обрыва, дождалась, когда первые маги выбегут из-за деревьев и увидят ее, а потом прыгнула в океан. Они кричали, чтобы она не делала этого, чтобы хотя бы оставила ребенка, но она все равно прыгнула. Там очень высоко, никто не рискнул прыгнуть за ней. Они долго стояли, наверное, ждали, что она вынырнет, но всплыл только платок. Я подслушала, что говорили эти люди, – они поверили, что женщина убила и себя, и ребенка. Говорили, что в этом месте сильное подводное течение, и тел уже не найти. Потом ушли вдоль берега – там идти удобнее, чем через лес. Девочку искать не будут.
Я слушала все это и понимала, что мама сделала так, что магов мне бояться уже не надо, но что со мной будет дальше? К тетке Нуте возвращаться нельзя, да я и дорогу-то назад не найду, а больше у меня никого нет. И что теперь мне делать, я не знала.
– А что у тебя в той бумаге написано? – спросила белочка, та, что утешала меня там, в яме.
Я вспомнила про листок, который дала мне мама, так как все еще крепко сжимала его в руке. Развернула, разгладила – он сильно помялся, – и увидела, что письмо написано печатными буквами, я только их читать и умела. Повернув листик так, чтобы последние лучи солнца падали на него, я стала читать вслух.
«
Рионелла, дорогая моя доченька, самая-самая любимая.
Если ты читаешь это письмо, значит, я не успела рассказать тебе то, что ты должна знать. Я ждала, что ты хоть немного подрастешь, чтобы лучше понять то, что маленькому ребенку понять сложно, но на всякий случай я пишу это письмо, потому что прошлое может догнать меня в любой момент. И если ты читаешь это письмо, значит, оно меня все же догнало.